Акация во дворе бельцкой синагоги, как, надо полагать, и все прочие деревья в городе, обладала собственным возрастом и собственной историей. Йосл-шамес, постоянный обитатель лавочки под ее развесистой кроной, как-то объяснил мне, что на пне отмечены прожитые деревом годы. То есть когда спилят его, на пне видны кольца. Каждое кольцо — год жизни дерева. Я спросил у Йосла: «А у людей такие годичные кольца есть?» На это он со вздохом ответил: «Конечно, но только на сердце…»
Мое убежище на ветвях акации как будто переносило меня в другой мир, где я мог мечтать и в своих мечтах жить. И никого не касалось, эти мечты — лишь пустые фантазии или из них в будущем что-нибудь да выйдет! А в начале лета дерево покрывалось гроздьями белых цветков, сладких и пахучих, как мед, который моя бабушка покупала на рынке и называла именно «акациевым».
Йосл-шамес также рассказывал мне, что в первые дни войны все здесь горело. Бомбы, как камни с неба, падали в точности на дома, где жили евреи. «Словно кто-то злодеям пальцем указывал! — задыхаясь от гнева, выплевывал Йосл слова из своего беззубого рта. — От синагоги одни головешки черные остались… А дерево, представь, стояло зеленым. Разве что с одной стороны листья подзакоптились…»
Однажды старик предложил мне приложить ухо к стволу. «Что слышишь?» — спросил он. «Ничего…» — ответил я удивленно. «Прислушайся еще раз… Слышишь?» — «Какой-то скрип…» Шамес немного помолчал, а затем, скривив тонкие губы, тихо проронил: «Это не скрип, это вздохи…»
На Симхас Тойре, когда весь синагогальный двор заполнялся людьми, акация, уже перекрасившаяся в желтый цвет, весело шумела в вышине своей кроной, выдерживая на могучих плечах — ветках — забравшихся туда мальчишек. Ведь не придумать было лучшего места, чтобы наблюдать, как носят по двору свитки Торы и как тянутся к ним со всех сторон сотни рук.
А вскоре после того как бельцкую синагогу на Кишиневской улице закрыли, спилили и акацию на синагогальном дворе. Больше я туда не бегал, хотя мне и очень хотелось посмотреть, сколько же колец на сиротливо стоявшем посреди двора пне. И вот, отсчитав более пятидесяти годичных колец на собственном сердце, я вновь пришел к поросшему мхом пню, оставшемуся от той загубленной акации. Кора облупилась, местами подгнила. На потемневшей поверхности уже ничего не подсчитаешь, время и события затерли биографию дерева… И все-таки он, старый пень, сохранил в себе отзвуки моего далекого детства и извлек из моей памяти историю Иеѓуды Ашкеназа, которую на этом самом месте Илия-пророк не раз излагал преданному своему поклоннику, Йослу-шамесу. Знал ли тогда рассказчик, что еще одна пара ушей с напряженным вниманием ловила каждое его слово? Не исключено. Возможно, он и рассказывал эту историю только для того, чтобы я услышал ее и запомнил.
Иеѓуда Ашкеназ был одет в одну лишь просторную белую рубаху — такую длинную, что доставала до самых щиколоток. И рукава на ней были длинные-предлинные — они мгновенно соскальзывали к плечам, собираясь в гармошку, стоило поднять руки вверх, а стоило опустить — падали к ногам и болтались внизу, широкие и пустые. Наверное, не два этих нелепых рукава приделывали к рубахе, а наоборот — рубаху специально сшили ради таких вот рукавов.
Осторожно ступая босыми ногами, Иеѓуда подкрался к запертой двери. Припав к ней ухом, он затаил дыхание. Веки его были прикрыты…
Раздался веселый, игривый гром. Он прокатился по небу и в одно мгновение перескочил на землю, конским топотом и ржанием пронесся по степи. Лошади сбились в табун, терлись одна о другую напряженными шеями, подталкивали мордами тех, что бежали впереди. Заря заливала чистым золотом их хвосты и гривы, развевавшиеся на ветру…
Иеѓуда выпрямился: архангелы уже спят. Уверенными шагами он пошел к постели и, бросив последний взгляд на дверь, принялся рыться в единственной своей подушке. Пара мгновений, и его пальцы нащупали что-то в клочьях ваты. Тонкие губы задрожали и обозначили на сосредоточенном лице подобие радостной улыбки.
Словно фокусник, Иеѓуда вытащил из наволочки несколько скрученных листочков бумаги, перевязанных черной нитью. В его глазах светилась тихая уверенность: «Сегодня… Сегодня придет посланник…» Сверток, похожий на папиросу, покоился теперь на раскрытой ладони. Он потянулся к нему другой рукой, но завернутый на ней рукав, придя в движение, быстро и жадно бросился вниз, как будто желая проглотить бумажную трубочку. Однако Иеѓуда успел сжать пальцы, и рукав, подобно обманутому змею, бессильно повис в воздухе, оставшись ни с чем. «Хрен вы у меня получите!» — Иеѓуда заскрежетал зубами. Его улыбка превратилась в злобную гримасу: «Хрррен!»
