На этом месте Илия-пророк обычно прерывал свой рассказ. Вытащив из кармана аккуратно сложенный белый носовой платок, бездомный бродяга встряхивал им в воздухе, будто прощаясь с кем-то, кого только он и в состоянии был разглядеть вдалеке, а затем громко прочищал нос и вытирал глаза. Йосл-шамес уже многократно слышал историю о несчастном Иеѓуде Ашкеназе, но все равно с неиссякаемым любопытством ждал, когда же рассказчик доберется до конца своего повествования. Может, на сей раз конец будет хорошим?
И Илия-пророк, по обыкновению задрав вверх острую седую бородку, с философской задумчивостью, в которой сквозила унаследованная от праотцов мудрость, завершал свой монолог:
— Храм Иерусалимский, возведенный посреди Земли Амазонской, упирался в розоватое сумеречное небо. И сидели на его крылечках мечтатели со всего света, потягивали чай с блюдечек и закусывали печеньем из манны. И весело играли вокруг дети, и громко передразнивали они один другого на том наречии, которое папы и мамы заложили в них еще до их рождения, в любовные свои ночи. И теснилась возле Лейба-точильщика ребятня с кусочками солнечных лучиков в руках, поджидая, чтобы он сделал эти лучики острее сабель и можно было резать ими тяжелые свинцовые тучи. И грациозно помахивали павлины своими роскошными хвостами-опахалами, охлаждая экологически чистый воздух… «Гляди, как прекрасна твоя страна! — услышал Иеѓуда Ашкеназ голос посланника. — Что с того, что это всего лишь мечта? Не все те мечты, которые осуществились, сделали наш мир счастливее…»
В глубине двора, окруженного с трех сторон высокой каменной оградой, стояло старое белое здание с красной жестяной крышей — начальная школа № 11, где я проучился четыре года.
Школа находилась, можно сказать, на самой окраине города. Своей задней, глухой стеной она была обращена к меховой фабрике, улицам и переулкам, а фасадом с огромными светлыми окнами мечтательно смотрела на просторный ковер лугов. Один край этого роскошного ковра упирался в ворота школьного двора, а другой — закатывался далеко-далеко, за горизонт, туда, где начинается другой мир, не дававший нам покоя во время уроков, звавший к себе таинственными далями, за которыми скрывалось наше будущее.
Говорят, в былые времена жил в этом особняке богач по фамилии Липкис. Если приходил к нему нищий и просил милостыню, он давал обычно аж два лея. «Ай, реб Липкис, — сказал ему как-то проситель, — ваш сын всегда дает мне четыре лея, а вы, такой магнат, такой миллионщик…» — «У моего сына, — перебил его Липкис, — есть богатый папа. А я… Я — круглый сирота».
Семь ступенек, как семь точильных брусков, уже протертых посередине от многолетнего по ним хождения, вели к высокой тяжелой двери, выкрашенной в темно-красный цвет. Каждый год дверь обязательно перекрашивали заново — и она становилась еще толще и еще тяжелее. Если краску с нее соскребать слой за слоем, можно точно установить, сколько поколений учеников переступали порог нашей школы. Но переступить его было не так-то просто.
На узком каменном крыльце, у самой входной двери, стояла на страже тетя Оля — главная среди всех школьных уборщиц. Прежде чем пройти внутрь, каждый обязан был вывернуть перед тетей Олей ногу, как лошадь выворачивает ее перед кузнецом, и показать подошву ботинок. По утрам перед входной дверью выстраивалась длинная очередь учеников: они толкались, пихались, цеплялись друг к другу, задирали ноги и ждали приговор тети Оли — «хорошо» или «плохо». Если «хорошо» — проходи в школу, если «плохо» — заворачивай к жестяному корыту с водой, стоящему под крыльцом, и отмывай ботинки на «хорошо», чтоб как новенькие сверкали. Шустряки, пытавшиеся перехитрить тетю Олю и, улучив момент, прошмыгнуть в дверь без досмотра, получали в спину хлесткий удар веником, который она никогда не выпускала из рук — как часовой винтовку.
Тетя Оля была не только главной уборщицей, но и выполняла в школе функцию часов. Если в одной руке она держала веник, то в другой — медный колокол. Она ходила с ним по школьным коридорам, засунув внутрь кулак, чтобы свинцовый язычок ни в коем случае не болтался. Но когда истекали сорок пять минут урока, тетя Оля бралась за деревянную ручку колокола — и тогда раздавался гулкий перезвон, хорошо слышный и во всех уголках здания, и во дворе.
