Да, школьный колокол был нашей радостью и нашей бедой. С его простенькой песенки — «Дилинь-дилинь» — в школе все начиналось, и ею же все заканчивалось. Мы с нетерпением ждали ее на уроках, особенно стоя у доски. Вот крутишь ты в руке кусочек мела, а сам, бросая умоляющие взгляды на товарищей, жадно прислушиваешься к каждому шепотку, доносящемуся то с одной стороны, то с другой. Ты ловишь глазами каждый сигнал, который тебе подают — руками, пальцами, глазами, носами, языками… Черта с два! Если не готов к уроку, так помогут тебе все эти подсказочки, как глухому — граммофон. Помочь тебе может лишь чудо, которое сквозь закрытую дверь ворвется в класс и положит конец твоим страданиям: «Дилинь-дилинь»… Однако поди понадейся на чудо!
На переменах все обстояло в точности наоборот. В самый разгар игры выходила тетя Оля и начинала звонить. Она стояла при этом на верхней ступеньке, широко расставив ноги в высоких резиновых ботах и подняв над головой руку со школьным колоколом. Крупная, грузная женщина, она в эти минуты напоминала строгого боцмана — в юбке, но без усов. Звон колокола звучал теперь совсем по-иному — надрывно, пронзительно, хоть бери и вырывай у него свинцовый язычок… И ведь приходилось, как бы весело ни шла игра, срочно бежать в класс, потому что наш учитель, Сатар Федорович Гругерман, так же прислушивался к звонку на урок, как мы — к звонку с урока.
Между собой мы звали его коротко и просто — Сатар. Так легче было выкрикнуть в нужный момент: «Сатар идет!» После двух этих предупредительных слов в классе сразу становилось абсолютно тихо — как если бы еще секундой раньше мы не носились между партами, не дергали девчонок за косички, не подставляли друг другу ножки, не бросались учебниками и тетрадями, не прыгали со скамейки на скамейку, не стояли на голове так, что все вокруг ходило ходуном… Но из коридора уже слышались все ближе и громче тяжелые шаги нашего учителя.
Сатар отличался какой-то удивительной походкой. Шагал он всегда медленно, даже когда спешил, потому что с такими длинными ногами бежать и не требовалось. Глядя со стороны, казалось, что тело учителя все время догоняет ноги. Огромный желтый портфель при каждом шаге взлетал высоко вверх, словно на качелях, и, если бы Сатар не держал его за ручку, портфель с нашими тетрадями и классным журналом наверняка улетел бы на школьный чердак. Тетради тетрадями, но классный журнал!.. Уверен, большинство учеников не сильно бы огорчились, если б у журнала вдруг выросли крылья и он унесся куда-нибудь вместе с нашими двойками и тройками.
Вот входит наш Сатар в класс… Нет, сначала появляется желтый портфель, за портфелем просовывается нога, и только затем возникает его сумрачное худощавое лицо с длинным носом и двумя маленькими подвижными глазками.
Мы — как культурные, воспитанные дети — вскакиваем из-за парт. Учитель между тем идет к столу. Портфель он ставит перед собой и с минуту смотрит на нас (то есть один глаз он прищуривает, и при этом брови у него на лбу начинают двигаться — правая бровь падает вниз, а левая взлетает вверх), охватывая одним взглядом, кажется, всех тридцать четырех учеников. Но в эту минуту каждый ученик уверен, что учитель смотрит именно на него — и видит насквозь.
— Что же вы стоите? — спрашивает Сатар, будто сам не знает, с чего это мы встали.
Мы послушно садимся, но тут раздается:
— А ты, Папиш, постой еще немного…
Папиш — ученик-ветеран. Он должен был бы окончить начальную школу еще два года назад, но его как-то мало заботит, что это произойдет позже. Именно он, Папиш, увидел идущего по коридору учителя и дал об этом знать всему классу.
— Кто-кто, дорогой Папиш, но ты, такой опытный ученик, мог бы уже запомнить мое полное имя.
Оказывается, сигнал «Сатар идет!» слышали не только мы. Тем временем учитель вытаскивает из портфеля наши тетради (он собрал их вчера) и выкладывает на стол в две отдельные стопки: в одной — тетради по арифметике, в другой — по русскому языку.
— Ты меня понял, Папиш?
— Да, Сатар Федорович!
— Раз так, садись, Папиш, и сиди тихо.
И тут Сатар бросает на стол классный журнал, как бы желая тем самым сказать: «Вот, дорогие, где вы у меня все!»
В это время открывается дверь, и на пороге вырастает Лина Кушнир.
— Ну, Кушнир, что с тобой сегодня стряслось? — спрашивает учитель. На Лину он при этом не смотрит, а записывает что-то в журнал. — Что молчишь, Кушнир? Опять у вас дома часы сломались? Или потеряла ключи от дверей? Или кошка утащила куда-то твои чулки?..
Лина начинает всхлипывать и тереть глаза. Выжать из себя слезы для нее — раз плюнуть. Яша Фингерман едва сдерживается. Ему необходимо что-то сказать. И он говорит:
— А пусть ей мама петуха купит, чтобы по утрам будил вовремя.
Класс взрывается смехом. Учитель тоже улыбается. Однако его улыбка не предвещает ничего хорошего.
— Вижу, Фингерман, — говорит он, — что ты большой умник. Так что иди, пожалуйста, к доске, и мы все послушаем, как ты выучил басню Крылова, которую я вам вчера задал. А ты, Кушнир, пока садись.
