Всё? Настоящее кино началось лишь на следующий день, когда меня прямо с первого урока вызвали к директору. Миша был уже там. Он стоял рядом со своей мамой, шмыгая носом, а мама держала в руках Мишино пальто. Сзади на нем виднелся разрез — от воротника до самого хлястика, именно там, где вчера я слегка провел лезвием. Из разреза торчал ватин — розовый, как язык у смеющегося клоуна. Поди знай, что старое, ржавое лезвие может так здорово резать!
— Ну!.. — сказал директор Иван Кузьмич. Его черные чапаевские усы с подкрученными концами еще больше заострились и стали похожи на два рожка. От этого «Ну!» в животе у меня все похолодело и застыло, как бабушкин холодец в тарелке. Я представил себе: сейчас Иван Кузьмич позвонит куда следует, приедет за мной милицейский газик, который доставит меня в детскую колонию, точь-в-точь как ту, где сидел Мустафа со своими дружками…
Чем закончилась эта история? В детскую колонию меня не отправили и из школы не исключили. Были у меня, слава богу, мама с папой — им и пришлось расхлебывать кашу. Мише они купили новое зимнее пальто. О наказании, которое я огреб от папы, даже и говорить не буду. А на общей школьной линейке меня так пропесочили, что я запомнил это на всю жизнь.
А вообще, учиться в школе не очень скучно, особенно в последнее время… Что так? На сей раз не из-за кино, а из-за театра. Мы готовим к Новому году спектакль под названием «Двенадцать месяцев» по пьесе Самуила Маршака. Уже несколько недель собираемся в актовом зале и репетируем.
В нашем спектакле у меня роль профессора. Никаким профессором я в своей жизни не был и ни одного живого профессора в глаза не видал. Более того, по пьесе я не просто профессор в каком-то университете, а профессор у принцессы — своенравной, избалованной, ленивой, капризной, словом — королевской дочки. В школу она, ясное дело, не ходит. С чего это ей, принцессе, ходить в школу, если величайший профессор королевства сам к ней во дворец каждый день является. Учиться она не хочет и, чтобы от профессора избавиться, велит стражникам засадить его в тюрьму. Только в театре может такое произойти. Но наш Сатар говорит, что играть нужно так, как будто все происходящее на сцене случилось в настоящей жизни. А иначе, утверждает он, никто нам не поверит. Вот и будь после этого артистом!
Хотя от мамы я частенько слышу: «Ну и артист же ты у меня!» — но во время репетиций вдруг забываю, что у меня есть язык, руки, ноги и ими нужно что-то делать.
Живого профессора мне и в самом деле видеть не приходилось, а вот живого учителя вижу пять раз в неделю.
И вот я шагаю туда-сюда по сцене и диктую принцессе диктант:
Нашему учителю все нравится, но диктовать, говорит он, нужно немного тише, а не то вся публика в зале оглохнет. Тише так тише. С этим я справлюсь — не вопрос. Но падать принцессе в ноги, просить, чтобы она смилостивилась и выпустила меня из тюрьмы — не дождется! Стою как окаменелый — хоть режь меня на части, хоть руби меня на мелкие кусочки. С чего это я должен падать к ее ногам, довольно толстым, между прочим? В чем тут моя вина? Она учиться не хочет, а мне страдать? Где справедливость? Так или иначе, но как только нужно падать на колени и со слезами просить: «Ваше высочество! Ваше высочество, сжальтесь!» — так чувствую, что ноги у меня деревенеют.
Исполнительница роли принцессы, Зина Богомолова по прозвищу Булочка, полученному ею за пухлые щечки, меня еще и попрекает: «Ничего от тебя не убудет, если разок на колени станешь! К моим ногам канцлеры и министры бухаются, тоже мне цаца!»
Сатар как раз вышел из зала, и мне пришлось Зинке напомнить, кто она на самом деле: «Булочка ты, а не принцесса! Попробуй мне еще что-нибудь сказать, сразу схлопочешь!..»
Но тут Зина подпрыгнула на месте, топнула ножкой и завопила: «Эй, стражники! Возьмите этого нудного профессоришку за шкирку и вышвырните вон из моего дворца!»
Тогда я к ней подскочил и треснул ее по голове книжкой (из этой книжки я ей якобы диктовал диктант). Но Зина — та еще штучка. Не зря она играет принцессу, хотя на эту роль претендовали многие ученицы яз нашего класса. Не успел я и глазом моргнуть, как Зинка вцепилась мне в лицо ногтями. Стерпеть это было, разумеется, невозможно, и я набросился на нее, как собака на копку. Увидев такое развитие событий, стражники — Бондарь, Местер и Мунтян — принялись нас разнимать. Однако разнимали они нас так долго, что и сами разодрались. Через несколько минут в массовую сцену оказались вовлечены все наши «артисты»…
