Черная птица Грависойка медленно летела над диорамой великого морского сражения при Октовелейне; тень ее скользила по обломкам на воде, по парусам величественных деревянных кораблей, по бойцам на палубах, по матросам, цеплявшимся за снасти, по пушкарям, не успевавшим перезаряжать орудия, по трупам, усеявшим волны.
В лиловых небесах сияло яркое бело-голубое солнце. Воздух перечеркивали дымчатые следы примитивных ракет, а исполинские столпы дыма, вздымаясь с разбитых боевых и транспортных кораблей, словно бы подпирали небосклон. Темно-синяя вода дыбилась волнами, пестрела высокими перистыми всплесками упавших ракет, белыми языками пены лизала форштевни кораблей, а там, где с кораблей, в отчаянных попытках предотвратить абордаж, выплескивали за борт горючие масла, вздымались языки пламени.
На краю диорамы морская гладь превращалась в отвесный текучий утес, под которым пятью метрами ниже раскинулась просторная секция главной палубы корабля, усыпанная какими-то обломками, будто принесенными приливом из другого отсека; при внимательном рассмотрении они оказались частями недостроенных кораблей и людскими телами. Неоконченная диорама морского сражения, занимавшая чуть меньше половины шестнадцати квадратных километров свободного пространства секции, должна была стать шедевром «Спального состава», декларацией творческих принципов всесистемника. Увы, похоже, завершить ее не суждено.
Черная птица летела мимо корабельных дронов, собиравших строительный мусор и грузивших его на непрочный с виду конвейер, тонкой черной нитью протянувшийся в тени. Птица мерно взмахивала крыльями, направляясь к дальней оконечности сдвоенной секции, граничившей с кормовой палубой корабля. Глупая женщина решила остаться на носу, ближе к башне, а птице нужно было наведаться на самую корму.
Птица уже пересекла двадцать пять километров внутреннего пространства, пролетев по гигантскому коридору диаметром два километра в темном сердце корабля, где за сомкнутыми дверями отсеков мерцали редкие огни и царило полнейшее безмолвие.
Птица с затаенной гордостью озирала исполинские мрачные палубы; вот уже сорок лет ей здесь летать не позволялось – корабль ограничил ее передвижения верхним километром корпуса, близ старых жилых секций и Хранилищ, где находилась бо́льшая часть душ. Грависойка, наделенная органами чувств, недоступных обычной птице, зондировала двери отсеков, пытаясь определить, что в них спрятано, однако тысячи отсеков были пусты.
Пока она добралась лишь до сборочного отсека главной палубы – самой большой, не разделенной перегородками секции корабля, уходившей вглубь на девять километров и почти вдвое шире; здесь сверкали огни, стоял шум, что-то стремительно двигалось – корабль создавал тысячи новых машин для… неизвестно для чего.
Бо́льшая часть сборочной палубы находилась в вакууме, что позволяло быстрее перемещать компоненты, машины и сырье. Грависойка летела под самым потолком, по прозрачной трубе длиной девять километров, ведущей к перегородке, за которой начиналось относительное спокойствие морской диорамы. Птица уже добралась до середины диорамы; оставалось еще четыре тысячи метров. Крылья ныли от усталости.
Птица опустилась на перила балкона, выходящего на зады комплекса палуб общего назначения. Тридцать два кубических километра воздушного пространства остались позади; идеально пустая палуба, где нормальный всесистемник подобных размеров сооружал бы меньшие всесистемники, принимал гостей, создавал чужацкие гостевые помещения и среды обитания, устраивал спортивные состязания, ну или кроил бы ее на отсеки меньшего размера для производственных или логистических нужд.
Грависойка оглянулась на небольшую балконную диораму, бывшую в предыдущем воплощении (пока всесистемник не заделался Эксцентриком) каким-то кафе с видом на палубу. Перед голограммой пустынного бассейна, в шезлонгах у столиков с едой и напитками, сидели семеро человек, спиной к палубе; корабль придал им разнообразные позы: кто смеялся, кто разговаривал, кто моргал, кто почесывал подбородок, кто подносил к губам стакан.
Наверное, какая-нибудь известная картина. Она не произвела на Грависойку особого впечатления. Может, просто нужно знать, под каким углом смотреть.
Птица подогнула лапку и, неожиданно соскользнув с перил, рухнула к главной палубе, во что-то врезалась, отскочила от задней стены палубы, потом от другой, невидимой; суматошно захлопала крыльями, полетела вдоль стены, извернулась, поравнявшись с балконом, и снова вспорхнула на перила.
«Ах вот как», – подумала она, опасливо обращаясь к помощи чувств, которых у нее не должно было быть. На палубе что-то твердое. Влетела она не в стекло и не в обычное поле; на пустой с виду палубе Грависойка врезалась в поле проекции, за которым километра на два простиралось что-то твердое. Твердое и плотное. Плотное вещество, частично экзотическое.
