Луиш-Бернарду с силой захлопнул дверь и закрыл ее на ключ. Закурив, он принялся ходить из угла в угол, словно зверь в клетке. Дрожа от гнева и бессилия, он чувствовал, что готов в этот момент убить человека, удивляясь при этом тому, что ненависть может стать столь разрушительным чувством. Прийти в себя ему мешало осознание того, что они, его враги, могли вот так вот организоваться и спланировать нечто лично против него. За всем этим стояли «мы», те, от чьего имени говорил прокурор Жуан Патри́сиу: он, куратор, полковник Малтеж, инженер Леополду с При́нсипи и, похоже, тамошний вице-губернатор, Антониу Виейра. Ну и еще, конечно же, несколько администраторов плантаций: среди них за последние почти два года у него образовалось достаточное количество врагов. И вот они собрались и, всё холодно просчитав, придумали, как «попридержать» его самого, а также довольно удачно распространить этот план на Энн и на Дэвида. Его, Луиша-Бернарду, не просто выводили из игры, но и делали это самым недостойным, грязным способом, одновременно унижая его любимую женщину и ее мужа, который был здесь вовсе ни при чем. Задумано безупречно. Прокурор на самом деле мог посадить его и Энн и, даже после того, как в ответ на соответствующее обращение в Лиссабон заключение под стражу признают незаконным, все равно судебный процесс займет несколько месяцев. Даже если министр или сам король примут политическое решение и прикажут прокурору отпустить их, это тоже – минимум неделя. В то время как одного-единственного дня в тюрьме будет достаточно, чтобы их имена основательно изваляли в уличной грязи. По выходе оттуда ему останется лишь подать в отставку, и на самых недостойных условиях. Дэвида ждет крах его карьеры в результате нового скандала, к которому он на этот раз никак не причастен, и теперь уже Энн придется остаться с ним, чтобы попытаться загладить свою вину за унижение, которому она подвергла своего мужа. Задумано изобретательно и основательно, судя по всему, без малейших сомнений и угрызений совести. А он, как выясняется, мог позволить себе лишь поставить министра перед выбором между своей собственной отставкой и отстранением от должности куратора. Как же глупо было полагать, что все будет происходить в открытую, верить в то, что это он ведет игру, а его назначение самим королем сможет защитить его от столь низких и подлых выпадов!
Луиш-Бернарду курил одну сигарету за другой, пытаясь успокоиться, стараясь снова четко смотреть на вещи в этом установившемся в его жизни хаосе, собраться и с холодной головой сконцентрироваться на поиске выхода из этой западни. Ведь должен же быть выход, возможность для контрудара, в самый последний момент, как на войне, когда отряд солдат, окруженный противником сильнее его, оказывается перед дилеммой: либо дать себя уничтожить, либо броситься в отчаянную контратаку. Именно она иногда и может спасти, потому что терять уже нечего. Однако чуда не происходило: накрывшая его с головой ярость не давала рассуждать хладнокровно.
Он приказал снарядить лошадь и решил поехать прогуляться, чтобы немного остыть и привести в порядок мысли. День был в разгаре, нависший над островом воздух ожидал своего часа, чтобы пролиться дождем, затопить прохладой беспощадную жару или залить своими слезами несчастья, исцелить которые уже невозможно. Выехав за ворота, он машинально повернул налево, в сторону пляжа Микондо́, куда неспешно вела его лошадь. До пляжа было примерно полчаса пути по безлюдной грунтовой дороге, окруженной тенистыми деревьями, склонявшими перед ним ветви, как будто в знак поддержки или сострадания. Птицы постоянно пересекали дорогу, перелетая с одного дерева на другое. Исходивший от листвы дурманящий запах хлорофилла оказывал на него свое привычное умиротворяющее воздействие. Несмотря на одиночество этих без малого двух лет, на нескончаемую усталость и раздражение, на местный удушающий климат, на то, что именно здесь, на этой земле, он встретил не дающую ему покоя любовь к Энн и научился распознавать во взглядах других людей ненависть, – несмотря на всё, Луиш-Бернарду любил этот остров. Зеленый лес и голубой океан в прозрачно-серой дымке будто бы оберегали его, кутая в своих объятиях из сочной зелени, соли, тумана. Сейчас, когда все его прошлое существовало лишь в воспоминаниях, которые подпитывались газетными новостями и редкими письмами от друзей, этот островной пейзаж был тем, что у него еще оставалось от близкого, родного, его личного. Когда, похоже, дело шло к концу, он впервые понял для себя то, что всегда казалось ему необъяснимым: почему огромное число белых настолько отчаянно, почти болезненно привязываются к Африке, к этим островам, откуда они всегда стремились уехать, но от которых так никогда и не могли освободиться.
