– Правильно, – невозмутимо согласился Руй Диас. – И потому мы не сможем позволить себе роскошь отступать в беспорядке.
Бойцы снова поглядели друг на друга, как бы обмениваясь мнениями. Руй Диас заложил большие пальцы за ремень, на котором висел кинжал.
– Сколько-то времени побудем здесь, – добавил он. – Будем натаскивать мавров, которые отправятся с нами, – пеших и легкоконных.
– Вот не было печали, – проворчал Ордоньес. – Погибели моей хочешь?
– Этого следовало ожидать. Так что – свыкнись с этой мыслью.
Ордоньес продолжал вполголоса ругаться, покуда Руй Диас колючим взглядом не заставил его замолчать.
– А как насчет добычи? – спросил кто-то.
– Как всегда. Но на это раз нам – три пятых. Одну пятину – нашему королю Альфонсу, другую – Мутаману.
Послышались недоверчивые возгласы.
– Да неужто мавр пошел на это?
– Ничего другого ему не оставалось.
Руй Диас дал им время переварить эту новость. Урезать их долю – то же, что подергать за бороду, но делать нечего – каждый обязан взять на себя часть этой ноши. Слишком уж гладко все идет.
– От нашего лагеря до Сарагосы – пол-лиги, – сказал Минайя, меняя предмет разговора. – Можно будет отпускать туда наших?
– Тут скоро откроют всякие ларьки со съестным и вином, чтобы не надо было таскаться в город, однако там не нальют ни капли до полудня и после захода солнца. А если кто напьется – особенно на глазах у мусульман, – будет сурово наказан.
Бойцы снова переглянулись, и Минайя продолжал гнуть свое:
– Все же насчет города, Сид… Время от времени надо будет сходить…
– Мне стычки и драки не нужны. Ходить будут только мелкими партиями – и по делу: запастись провизией или выполнить мой приказ. Это всех касается. – Он строго оглядел своих помощников. – И вас тоже.
И замолчал, давая возможность осмыслить сказанное. Потом сделал еще более суровое лицо:
– А кто все же окажется в Сарагосе, должен уяснить себе и запомнить накрепко: к женщинам не приставать, в мечети не соваться, платить без разговоров, сколько скажут, и вообще вести себя учтиво, кто бы перед вами ни оказался – мавр, иудей или мосараб.
– Кстати, насчет женщин… Говорят, там целый квартал такой есть… – заметил Мартин Антолинес.
Лица расплылись в улыбках надежды и упования. Руй Диас покосился на монаха, который с безразличным видом теребил свой цингулум, словно внезапно лишился слуха.
– Запрещаю соваться туда.
– Позволь, Сид, как же это так?.. – разинул рот Мартин Антолинес.
– Не позволю. Неподалеку от лагеря поставят барак, где поселят сколько-то женщин.
– Мавританок?
– Здесь других нет.
– М-м-мне н-нравятся мавританки, – сообщил Педро Бермудес.
– А мне – нет, – проворчал Диего Ордоньес.
Руй Диас холодно посмотрел на них, и все примолкли. Тогда он обернулся к монаху:
– Есть возражения, фратер?
Тот кашлянул, прочищая горло:
– Ну… Может быть… – и снова прокашлялся. – В сущности говоря, воздержание…
Руй Диас вскинул руку, обрывая едва начавшуюся проповедь:
– Они – воины. Мужчины, которым нужна разрядка. А перед лицом неизбежного одинаково грешны и тот, кто услаждал плоть в одиночестве, и тот, кто делал это в компании с другой плотью. Ты не находишь?
– Может быть, и так… – не без внутреннего усилия согласился монах.
– Так оно и есть, фратер… Нам надо держать отряд в покое. И для этого существует таинство исповеди. Чтобы все расставить по местам.
– Аминь, – со смехом сказал Диего Ордоньес.
Во всяком случае, подчеркнул Руй Диас, это следует довести до сведения всех и каждого. Положение у них щекотливое, непростое, прямо скажем, положение, и много чего придется показать и доказать, прежде чем они смогут чувствовать себя в безопасности. И он никому не даст сорвать этот замысел.
– За каждое нарушение дисциплины – тридцать плетей, – продолжал он. – За серьезные проступки – вздерну. Тому, кто оскорбит мавра, отрежу язык, кто убьет – повешу, но сперва отрублю руки. Кто изнасилует женщину, выдам властям Сарагосы, а они с него сдерут кожу заживо. Все понятно?
Воины угрюмо молчали. Осмысляли сказанное. Руй Диас оглядел их всех поочередно, и в глазах Минайи, оказавшегося последним, прочел безмолвное одобрение, столь нужное ему в эту минуту. Все уже было сказано.
– Ну и прекрасно, если так. А теперь поставьте-ка у въезда в лагерь виселицу с готовой петлей, да чтоб отовсюду было видно – пусть напомнит, если кто забудет.
Солнце уже светило во всю мочь и согревало утренний воздух в той части сада, где под богато изукрашенным арочным портиком стоял стол и два раскладных креслица, отделанных кожей. По столу были разложены пергаменты, на которых придворные картографы – у эмира Сарагосы имелись мастера этого дела – в подробностях изобразили северо-восточную границу страны. Мутаман после того, как они с Руем Диасом долго прокладывали маршрут предполагаемого похода на Монсон, только что ушел, и кастилец, оставшись один, в последний раз оглядывал карту. Пора было возвращаться в лагерь, где уже трое суток назад обосновалось его войско.
