Мавр попытался избавиться от щита, теперь только мешавшего ему, и в этот миг Ордоньес не сверху вниз, а слева направо нанес ему точный и сокрушительный удар в голову, от которого противник зашатался в седле, а потом, выпустив поводья, откинулся назад, на круп. Почувствовав свободу, конь взвился на дыбы и скачками понесся по мелководью к берегу, как будто хотел спасти своего всадника.
Но не таков был Диего Ордоньес, чтобы выпустить добычу. Он пришпорил своего коня, чтобы настичь беглеца, прежде чем тот достигнет берега. Догнав, зашел слева и сперва полоснул по шее, а потом снова ткнул в лицо острием, и мавр стал клониться набок все ниже и ниже, пока наконец не рухнул всей тяжестью, увеличенной весом доспехов. Тогда Ордоньес спешился, оказавшись по колено в воде, сорвал с упавшего шлем и откинул кольчужный капюшон. И одним страшным ударом отрубил мавру голову, а потом за волосы высоко поднял ее, показывая эмиру Лериды и графу Барселонскому.
Руй Диас, как и все вокруг него, срывая голос, кричал от радости. Западный берег огласился ликующими воплями, восточный замер в угрюмом молчании.
Военный совет затянулся до первых петухов.
Руй Диас, завернувшись в одеяло, вышел из шатра Мутамана и вдохнул холодный полуночный воздух. Голова гудела от долгих споров и речей, и он, присев, смочил руки в росе и освежил ею лицо.
Битва должна начаться с восходом солнца.
Он услышал за спиной шаги Минайи и еще кого-то. Обернулся – и в смолистом свете факела, вкопанного в землю, увидел усталые лица.
– Тебе бы отдохнуть, Сиди.
Он кивнул, выпрямляясь. Почувствовал влажное дуновение ночного ветерка, теплый запах лошадей, дым костров. Вокруг шатра, неподвижные как изваяния, стояли стражники эмира. А в отдалении, в лагере, разбитом на два участка – мавританский и христианский, – четыре тысячи человек спали или бодрствовали, ожидая в скором времени решения своей судьбы. В полулиге восточней, под усыпанным звездами небом, виднелись огни вражеского бивака. Накануне днем противники развернулись в боевые порядки друг у друга на виду вдоль дороги на Лериду.
– Замысел хорош, – сказал Минайя. – При наших возможностях, разумеется.
Руй Диас кивнул. Он не хотел этой битвы, но теперь уже не в силах был уклониться от нее. Мутаман решил дать сражение, а эмир Лериды и граф Барселонский сделали его неотвратимым. Теперь оставалось лишь принять неизбежное.
– Вы тоже отдохните. Мы начнем на рассвете.
Они прошли мимо, прощаясь, – Ордоньес, Педро Бермудес, Фелес Гормас. Оба Альвара были по ту сторону неприятельских позиций, в осажденном Альменаре. Мартин Антолинес – в Монсоне, а Йенего Тельес – на том свете.
– Доброй ночи, Сиди.
– Ступайте с Богом.
Как тени, растворились они во мраке, отойдя к палаткам и кострам, у которых лежали бесформенные фигуры спящих и сидели те, кого сон не брал. Все знали, что в ближайшие часы начнется бой, и многим не спалось. Брат Мильян днем отслужил мессу и скопом отпустил всем грехи, а мусульмане, став на колени, обратились лицом к востоку и помолились хором.
– Нет, в самом деле, задумано отлично, – повторил Минайя.
По крайней мере, утешал себя Руй Диас, это лучшее из всего, что можно было придумать: двинуться по направлению к южной оконечности дороги на Лериду и там завязать бой. Дерзкий маневр, требующий веры в собственные силы, но в случае успеха отрезавший войску Мундира возможное отступление.
Вместо сомнительной обороны – отчаянное наступление.
А состоял замысел в том, чтобы атаковать четырьмя плотными колоннами по сто пятьдесят человек в каждой, имея в тылу пехоту, а на флангах – легкую конницу. Постараться прорвать строй численно превосходящего противника или истечь кровью перед ним. Уповая на удачу, поставить на кон все и решить игру с одной партии. В раздумьях об этом Руй Диас и провел последние часы: воображал самое скверное развитие событий, снова и снова прикидывал, как безошибочно узнать, что это произошло, и как избежать этого. Хоть и знал – как ни рассчитывай, как ни прикидывай, победу одержит тот, кому Господь ее дарует.
– Ты тоже иди спать, – сказал он Минайе.
– А ты-то сам?
– И я прилягу.
Помощник уже удалялся, когда из шатра вышли Якуб аль-Хатиб и Али Ташфин, которых эмир попросил задержаться. Ташфин почтительно попрощался и ушел, а раис, вглядываясь в ночную тьму, остался рядом с Руем Диасом.
– Нелегко нам придется, – сказал тот немного погодя.
Мавр, помолчав, ответил:
– Знаю, Сиди. И эмир Мутаман знает.
– Он так настаивал на этом сражении…
– Да. Считает, что тут затронута его честь.
Руй Диас рассмеялся негромко и совсем невесело:
– Иногда, если Бог хочет пошутить, Он наказывает тебя исполнением твоих желаний.
Аль-Хатиб кивнул:
– Ну, да будет воля Его. Он один всевидящ и всеведущ.
– Да.
– А от объятий судьбы никакой талисман не спасет.
Они еще посидели немного в молчании, оглядывая лагерь. Потом Якуб повернул голову к Диасу. На маслянистом свету факела оказались одна щека и блестящий глаз.
– Мне по сердцу пришлось то, что ты сказал там, в шатре, моему повелителю.
– А что я сказал?
– Мы сделаем все, что можно. И что нельзя – тоже сделаем.
