– Очень уважаю вашу нацию, – покачал головой фельдшер.
– Пойдем, – встала Галя.
Я поднялся, обрел равновесие и кивнул.
Утром я спустил ноги на дощатый пол, который видел впервые. Крашеные доски пересекал лоскутный половичок. Рама окошка была переложена сугробами старой ваты. За тюлем появлялись и пропадали прохожие.
Галя вошла и протянула две бутылки пива.
Я открыл одну о другую и сорвал пробку второй о спинку кровати.
– Самостоятельно живешь? – спросил я, глотнув и снова чувствуя позыв тошноты.
– А тебе-то что?
– В туалет сходить можно?
Галя презрительно пожала плечами.
Кое-как я нашел в темном коридоре туалет и вернулся.
– Я сейчас умру, – произнес я, допив пиво.
– Да помирай, не жалко, – хохотнула Галя. – Не умеешь – не берись.
– Строгая какая, – пробормотал я.
– Уж какая есть. Тебе замуж меня не брать.
– А собирался? – удивился я с опаской.
Взмаха руки с бутылкой я не заметил. Просто что-то лопнуло у меня над головой, и я провалился в темноту.
Очнулся на стуле. Надо мной стоял фельдшер Игорь Матвеевич и дрожащими толстыми пальцами поднимал вверх блестевшую нитку. Борька тревожно заглядывал мне в глаза. Галя ревела, сидя на кушетке. Игорь Матвеевич шил молча, похрипывая одышкой.
– Я кипу потерял, – прошептал Борька, когда мы вышли и наобум двинулись по улице. – Нигде нету.
– Я сейчас умру, – тупо сказал я, чувствуя, как темнеет в глазах.
Я взял Борьку под руку, и мы побрели дальше.
Раввин Гуревич стоял на крыльце и менял лампочку. Он заметил нас и застыл, с закопченной перегоревшей колбой в пальцах.
Мы остановились.
– Вот, Соломон Маркович, – доложил Борька, – привел пострадавшего.
Я смущенно потрогал бинты на голове.
Гуревич прищурился, и, ни слова не говоря, стал довинчивать лампочку.
Наконец, опустив руки, он снова посмотрел на меня и вздохнул:
– Говорил тебе: куда ж ты без шапки?
Вот что такое творческие способности? – подумал я, вдруг отчетливо поняв, что все значительное, относящееся к созданию нового смысла, оно словно бы элементарно, очень просто устроено. Однако для того, чтобы поднять эту лежащую у всех на виду монету, требуется прежде стать внутренне сложным. Иными словами, охота на такие «самородки смысла» связана порой с нетривиальной внутренней (да и внешней) траекторией поиска. Следовательно, в процессе производства смысла происходит обмен сложностями. Ты свою сложность обмениваешь на простоту решения. Отсюда можно догадаться, что при попытке взаимодействия меньшего с большим (например, очередная попытка «доказательства Бога») – это меньшее обязано быть сложным, чтобы случился захват простоты из большего. Хотя и невозможно проглотить яблоко, которое крупней твоей головы, откусить от него тоже бывает непросто. Так в чем состоит эта интуиция? Она в том, что при творческом процессе субъект становится хотя бы на время объектом – происходит уподобление сложному познаваемому. Да, это отчасти значит, что при изучении астрофизики человек становится отчасти нейтронной звездой. И не только метафорически. Примерно то же происходит при влюбленности. Влюбленность – это точно совершенно творческий акт выбора: из огромного количества вариантов, отягченных обстоятельствами. При этом осуществляется та самая двойственность – не то ты выбираешь из арсенала Всевышнего, не то тебя Всевышний отбирает из арсенала простоты. И конечно, при влюбленности субъект-объектные отношения размывают свои границы с помощью обмена сложности. Что и требовалось доказать.
Назовем эту главку «Обмен сложностями: поиски простоты». Творчество всегда было чем-то, что, казалось бы, требует сложности. Но, как ни парадоксально, конечный продукт часто представляется удивительно простым. Великие произведения искусства, гениальные научные теории, даже отношения между людьми кажутся элементарными и легко понимаемыми, когда их суть раскрыта. Каков же процесс, который приводит к этому чудесному результату? Почему для того, чтобы создать нечто простое, требуется столь сложное внутреннее движение?
Весь процесс творческого поиска можно сравнить с охотой за самородками смысла. Эти самородки – нечто доступное каждому, они как будто лежат на поверхности, видимые всем, но мало кто может их «поднять». Как подступиться к этим истинам, понятным и всеобъемлющим, так, чтобы действительно уловить их? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сначала понять природу сложности, которую каждый из нас приносит в процесс творчества.
Внутренняя сложность – это тот багаж опыта, знаний, рефлексии, который мы несем с собой на пути к открытию. Это то, что делает нас уникальными, и, по сути, именно она, эта сложность, готовит нас к встрече с простотой решения. Простой смысл, как монета, лежит у всех на виду, но, чтобы разглядеть его, требуется глубинная работа над собой. Это и есть обмен сложностями: чем более мы усложняем себя, чем более многослойными становимся, тем легче нам будет воспринять и воплотить простоту.
