По субботам толпы велосипедистов выкатывали на узкие дороги окрестностей. Кое-как их обогнав, мы приезжали на рынок и успевали застать, как хозяева лавочек, облачившись в фартуки и натянув строительные перчатки, скрипуче раскрывают ножами корявые раковины устриц. Мы присаживались за один из грубых деревянных столов и заказывали две дюжины моллюсков, сыр и белое вино. Тогда я однажды и увидел ее. Устриц я называл: «море во рту». Вдобавок перезревший канталь и козий сыр были нашим пайком по субботам. Мы пили поздним утром белое ледяное вино, и я рассказывал художнику о том, как устроены звезды и глубины Вселенной; говорил о том, что мы немыслимо одиноки в галактической бездне. А вечером мы запекали на углях рыбу с чабрецом и лимоном, пили теперь красное и молча разглядывали в бинокль крупные слезящиеся звезды сентября.
Назовем эту главку «Взлетевшие пробки». Когда вылетают электрические пробки, что можно об этом написать? Звук короткого замыкания – резкий, как удар хлыста, – мгновенно сотрясает воздух, напоминая, что вот оно, ничтожное мгновение между светом и тьмой. Реальность обрывается, и ты понимаешь, что существование твое – это всего лишь последовательность таких вот проблесков, погруженных в непрерывную темноту. Но что, если реальность, которую ты видишь, не совсем истинна? Как зафиксировать ее, если сама она питается через короткое замыкание, через мгновения хаоса, когда ты едва ощущаешь свое присутствие в этом мире?
В 1991 году, когда пробки в моей жизни вылетали чаще всего, я был голоден – в буквальном смысле этого слова. Мир вокруг рушился, погружаясь в хаос, как и моя жизнь, зависевшая от мелочей, вроде случайно добытых пакетов лимонных долек или четвертушек водки. С продуктами в стране было худо, и не только с продуктами – воздух был пропитан тревогой, будто все мы стояли на краю бездны, откуда виднелось нечто большое, но пока неуловимое.
В тот день я договорился встретить одну милую особу на станции метро «Севастопольская». N. жила в Сокольниках, а я – нигде. Точнее, был у меня временный уголок в аспирантском общежитии МФТИ, ключи от которого доверил мне друг перед отъездом в Новую Англию. И вот, поджидая N. на станции, я понимал, что между мной и нормальной жизнью – лишь пакетик лимонных долек и четвертушка водки, которые лежали у меня в кармане, как единственное подспорье на ближайшие несколько дней.
Она прибыла с очередным поездом, улыбаясь, с тем видом, который был у всех нас: легкая задумчивость и надежда на что-то, что должно прийти, но еще не пришло. Мы отправились в то аспирантское общежитие, закрыли за собой дверь комнаты, включили катушечный магнитофон «Нота», на котором звучали то
Мы спали едва ли несколько часов в день, просыпаясь от того, что желание заставляло нас вновь находить друг друга в объятиях, забывая о голоде. Временами, переворачивая бобину на магнитофоне, я начинал ощущать, что реальность утрачивает контуры – что-то внутри напоминало короткое замыкание, когда свет гаснет, но ты еще продолжаешь идти на ощупь, надеясь, что пробки не вылетят окончательно.
К третьему дню стало ясно: так долго не продержаться. Голод, от которого мы стали просыпаться чаще, чем от желания, постепенно превратил нас в тени самих себя. Мы с трудом выбрались из общежития и обнялись в ближайшей телефонной будке, как два пьяных от истощения человека, которые внезапно поняли, что жизнь – это больше, чем водка и лимонные дольки. Поцелуи смешивались с отчаянными звонками друзьям, которых мы спрашивали прямо: «Можно ли к вам приехать и что-нибудь перекусить?» В Москве это было время карточек и табачных бунтов, и каждый знал, что даже простой ужин – это роскошь.
Наконец мы нашли тех, кто согласился нас приютить. Выйдя из телефонной будки, мы шли по дороге, поддерживая друг друга, как старик со старухой. Наши тела были так истощены, что голодный обморок настиг нас уже в вагоне метро. Как мы добрались до «Кропоткинской», я не помню, – возможно, кто-то из пассажиров помог нам выбраться на станцию.
Вечером того же дня мы вернулись обратно уже с добычей. В руках мы несли корзинку с яблоками, пузырек с подсолнечным маслом, буханку черного хлеба и спичечный коробок с перцем. Но главное – это пакет сублимированного картофельного пюре. Эту субстанцию нам подарили друзья – она была частью гуманитарной помощи, которую страна НАТО выделила для голодающей России. Пюре из него было пищей богов. С тех пор его вкус вызывает у меня странные чувства – смесь стыда и благодарности, как воспоминание о том, как легко может человек лишиться всего и быть благодарным за возможность быть накормленным и выжить.
