Ладони, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
– Я... Я стал чудовищем.
– Нет. Не стал. Пока помнишь его лицо, – ответила Лета, стараясь, чтобы в тон её ненароком не проскользнуло сочувствие. – Я помню только тех, чья смерть доставила мне особое наслаждение. Остальные... Ни ненависти. Ни сожалений. Ничего.
Лицо Соторнила тоже сотрётся из её памяти. И это казалось ей безмерно логичным, словно так изначально и раскидала её карты судьба. Сердце исцелялось от годами косневшего внутри гнева, приоткрывая ей иной путь. Где-то за поворотом её ждёт нечто большее. Кажется, и Марилюр шагала по этой дороге...
А Брэнн следовал сейчас по той тропе, что она изучила вдоль и поперёк, когда была младше, поэтому Лета испытывала сострадание. Но показать его не посмела.
– Ты пришёл на Север не за мной, а спасаясь от того, что случилось в Строннице. Упыри ведь не люди. Их убивать проще, так ты думал? Но они напомнили тебе о том мальчике.
Брэнн воздел к ней покрасневшие глаза.
– Ты мучаешься из-за убийства невиновного, и это... человечно и вполне нормально, – проговорила Лета. – Но чем для тебя станет гибель товарищей, которым ты мог бы помочь и не стал этого делать из-за собственных страхов?
– Ты не первая, кто так говорит.
– Тогда какой смысл избегать прошлого? То лицо, возможно, никогда не исчезнет из твоей памяти. Но разве ты станешь чудовищем, если вновь возьмёшься за меч?
Брэнн отвернулся и запустил руки под куртку, находя там комок тёплой шерсти и зарываясь в него пальцами. Лета искоса наблюдала за ним, замечая хороводы мыслей, чьи тени роились в его отрешённом взгляде.
– Тебе легче? – спросила она, выждав несколько безмолвных минут.
Неожиданно Брэнн сгрёб её в охапку. Зажатый между ними кот возмущённо мяукнул.
– Я тебя иногда так ненавижу, – выдохнул керник девушке на ухо. – … Спасибо.
Она улыбнулась, крепко обняв его в ответ.
1. Вилькья (мэнке) – южанка.
2. Иггдрасиль – мировое древо в мифах северян, огромный ясень, в ветвях и корнях которого существуют миры, населённые божествами и чудовищами.
Тихую, безветренную ночь разорвал цикличный крик филина. Кроме него и треска поленьев в костре, чащу наполняло загнанное дыхание двух людей. Не продлившись слишком долго, оно оборвалось низким мужским стоном.
Несколько минут, показавшихся вечностью, Иветта считала звёзды на небосводе, вновь горевших серебром, а не холодными изумрудами, и размышляла о скорби, которую Рихард излил в неё вместе со своим семенем. Руки керника обнимали её как-то непривычно и отстранённо, а мысли его были далеко. Остались на Лысой горе вместе с телом Куштрима.
Ей думалось, что здесь, в цветущих рощах Рубиновых палат, горечь и печаль отпустят его. Она не видела его таким даже после Кривого рога. Будто бы он только сейчас осознал, что произошло.
Братству Стражей пришёл конец.
Она придвинулась к нему ближе, кладя голову на взмокшую грудь и вслушиваясь в мерный ритм сердца. Обратилась к эламансии. Свет подсказал: повисшее на плечах Рихарда бремя было столь тяжёлым, что его не вынести, не сломав кости, даже если разделить пополам. Но она попробует.
Она разлепила пересохшие губы, чтобы высказать свою поддержку, но Рихард вдруг заговорил первым:
– «Не молвлю я о грехах, покуда сам не чист. Спрячь свой страх, наш путь всё так же тернист, – он вдохнул, набирая в грудь побольше воздуха, и произнёс громче: – Как хлыст, в ледяных руках сечёт нагую плоть до мяса. Слово твоё, что грело в сенях, наросло на кожу проказой».
Знакомые строчки...
Ах, да. Юрген.
Что ж, если Рихард нашёл утешение в поэзии, как время от времени делал раньше, она только рада.
– Ты хотела что-то сказать? – спросил керник чуть погодя.
– Нет. Ничего, – отозвалась она, приподнимаясь на локтях и заглядывая в его лицо.
Утомлённое лицо с поздними морщинами и омутом лукавых чёрных глаз, не растерявшими свой проницательный прищур и сейчас, затянувшись горьким пологом.
– Хотела спросить, как я? – проговорил Рихард. – Паршиво, чародейка. Об этом я сам тебе скажу, не испытывай на мне колдовство.
– И не собиралась, – с толикой возмущения буркнула Иветта и подвинулась, чтобы снова улечься на его грудь.
Рихард не дал ей этого сделать, удержав за подбородок на месте. Хватка его редко когда отличалась нежностью, и Иветта не поморщилась, а наклонилась к его губам, в которые керник яростно впился. Выпустил он её также резко, разжав пальцы.
Иветта вернулась к предыдущей позе, всё ещё ощущая на губах сломанный болью поцелуй и недоумевая, почему не может исправить это.
Почему она сочувствует ему, но в то же время его скорбь нисколько в ней не откликается?
Ей... Как-будто всё равно. Ей просто жалко его, жалко Куштрима, Стражей... Однако за жалостью ничего нет. Да она сама здесь находится ради того, чтобы хотя бы на пару часов забыть о Катэле и прочих бедах, мысли о которых насиловали её разум с осени.
Чтобы облегчить своё бремя.
Есть же вещи поважнее, чем смерть одного старика. Гораздо важнее.
«Ну ты и дрянь...»
