Она посмотрела на него так, что все прочие змеившиеся на языке колкости застряли в нём иголками.
Совсем недавно ей оставалось, наверное, полшага до того, чтобы бросить придурошных товарищей. Но что-то снова вправило ей мозги.
Что-то, что она ненавидела и пыталась выдрать из себя, а оно всё сильнее прирастало к коже как паразит. Он видел его в её глазах – этого уродливого карлика, вонзившего кривые когти в её спину. Как там бишь люди его называли, оправдывая свою тупость? На букву «с» вроде начиналась.
Его собственная исдохла в прежнем теле, но он не помнил, чтобы она была такой назойливой. Буквально валившей своим весом полукровку наземь.
Под рёбрами что-то зашевелилось, завиляло мелкими ручонками, столь же гадкое, но более знакомое Конору.
Его ужимки вдруг показались даже не скучными, а такими нелепыми, что где-то в горле пробудился озлобленный рык, и он проглотил его.
Он контролировал.
И ручонки эти было бы неплохо переломать, да только они разом толкнули его в спину, заставив сделать ещё один шаг к полукровке. Теперь их разделял алтарь, покрытый засохшей звериной кровью.
– Куда нам идти? – глухо спросила она. – В княжества? Там то же самое, что и здесь.
– Отговорки, сердобольная ты моя.
– Не все думают лишь о себе, как ты, Конор.
Он хохотнул:
– Боги, серьёзно? Ну, хочешь, отыщем Рихарда и твою подружку. С ними всяко веселее, чем тут. Охотятся же на самого отмороженного чародея. Даже обидно пропускать такое.
Она взглянула на него исподлобья.
– И это тоже самоубийство.
– Перестань скулить и найди выход. Он есть. Всегда.
Полукровка встрепенулась и посмотрела на него уже по-другому. Осмысленно и живо.
– Я не могу уйти. Не могу бросить всё это.
– Блядь, змейка, тогда не уходи. Но помни, что черепушка может треснуть от усилий ещё до того, как встретится с имперским клинком. Я был хэрсиром. Я знаю, что значит, когда тебе доверяют чужие жизни.
– Может быть, эта ответственность мне не по силам.
Она уронила руки вдоль тела со вздохом. Конор прочистил горло – как-то нерешительно, чёрт, – глянул себе под ноги. Стало тихо, что и она, должно быть, услышала мерное шипение горящего воска.
– По силам, и ещё как.
Полукровка перевела на него взор.
– Ты видела ад, но выжила. Значит, ты сильная, – заговорил он с усилием. Слова драли распухшее горло. – Сыны Молний пойдут за тобой.
Она фыркнула с неожиданным весельем.
– Мне расценивать это как комплимент?
– Да думай, что хочешь, – буркнул он, борясь с желанием перемахнуть через алтарь и сжать полукровку в объятиях.
– Без твоих уроков этого бы не случилось, – вдруг сказала она. – Ты научил меня тому, что всякое дерьмо можно пережить и идти дальше.
– Хм... Ну, поздравляю со вступлением в кружок отмудоханных судьбой. Чаю и печенья не имеется, к сожалению.
Она улыбнулась. Вышло как-то натянуто. Но и эта попытка заслуживала аплодисментов громче и отчаяннее, чем на свадьбе Хальдора, практически выбивая у Конора землю из-под ног.
«Я думал, трахну тебя, и это пройдёт. Не прошло».
Стало сильнее. В сто крат.
Он столько всего хотел ей сказать, но слова, как обычно, умирали на губах выдохами. Правдивые. Обречённые. Которые он никогда не сможет произнести.
Он обошёл алтарь, сокращая расстояние между ними. Встал так близко, почти касаясь грудью её плеча. Она не пошевелилась. Конор наклонился, прошептав ей на ухо:
– Ту никт гаан.
– Я... что? – нахмурилась она.
– Да ничего. Мэнке тебе надо ещё подтянуть, пока не...
Кажется, где-то в голове лопнул последний сосудик, несущий кровь к отвечающему за трезвость рассудка участку, когда она, резко повернувшись, поцеловала его – вкус скорби отсутствовал напрочь.
Только медовая сладость солнца с горчинкой печали. Вожделевшие прикосновений ладони поймали плечи девчонки, привлекая ближе к себе.
Однажды он гордо глядел на красные следы, оставленные на её коже его руками по приказу безумной страсти и эгоизма. Он метил её прикосновениями, как свою территорию, и бесился при мысли о том, что кто-то другой мог касаться её, посягать на
Сейчас же ему претила сама мысль причинить ей боль. Он дотронулся до неё по-другому – мягко положил ладонь между лопаток, уверенный, что не может больше клеймить её как прежде.
Он чувствовал себя грешником, осмелившимся войти в церковь, что было вдвойне уморительно, учитывая место, в котором они находились, и впервые в своей жизни не испытывая острого желания разграбить её.
Зато загорелся стремлением оторвать голову тому, кто посмеет это сделать.
Разорвав поцелуй, он боднул лбом её лоб и вздрогнул, когда она запустила пальцы в его волосы. Вспомнил, как научился дышать заново рядом с ней.
Дышать как человек.
Смертный.
«Что ты делаешь со мной, ты хоть сама это понимаешь?»
Задай он этот вопрос вслух, она бы не ответила. Потому что и её слова застревали в глотке, слишком тяжёлые, острые, эти куски отвратительной правды. Проговоришь их – захлебнёшься кровью.
Она выдёргивала из его грудины шипы один за другим и латала раны, не задумываясь о том, какую форму придавала этому голему, оттаившему от многолетнего льда.
