Чума танцует в круговороте чистого, неподдельного блаженства, он тащится так, как не тащился еще ни разу в жизни, – значит, вот где место Чумы! Норман оглушен кислотой, но ему дано ответственное поручение. Норман должен кружить в толпе с кинокамерой. Только у него нет блока питания, поэтому приходится подключить камеру к настенной розетке и волочить за собой длиннющий провод. Глаз его прижат к окуляру, и понемногу весь водоворот проникает в один этот глаз – единство. Я, сосуд воспринимающий все, Атман и Брахман, позволяющий всему этому втекать внутрь до тех пор, пока сатори – не достигается идеальное состояние и до его сознания не доходит, что он – Бог. Не одну милю пропутешествовал он сквозь эту бьющуюся в корчах экстазно-макаронную массу, неужели камера еще включена? а разве это имеет значение? deus ex machina, и весь мир втекает в один глаз. Непременно нужно добраться до Центрального Пункта, Башни Контроля, громадный электрический журавль направленного микрофона ловит виднеющийся на вершине башни ансамбль – вот оно где – в данный момент все там. Он начинает карабкаться вверх, цепляясь за трубы лесов, все еще с прижатой к глазу огромной камерой на плече – все втекает в глаз, как в воронку, – а позади него змеится сквозь толпу провод вместе со штепсельной вилкой. А это еще что за разгневанные фигуры?… Ну, конечно, Бэббс и Хейджен, Бэббс жестами показывает Норману, чтобы тот слезал с платформы и не путался под ногами, здесь и так тесно, убирайся ко всем чертям – космический смех, ведь они знать не знают, кто он такой, то есть Бог. Норман, кроткий, мягкий, застенчивый тихоня Норман, заливается над ними космическим смехом и продолжает подъем. Он вполне осознает, что в любой момент может заставить их исчезнуть в… его глазу, ведь они всего лишь два сгустка в мировом потоке, Бэббс и Хейджен.
– Норман, если ты не уберешься отсюда ко всем чертям, я тебя выкину! – Бэббс, принявший ту же самую угрожающую позу, что и во время конфликта с сан-францисскими копами в Филморе, кажется огромным и неукротимым, и сознание Нормана на миг раздваивается, разделенное оптическим хиазмом, как при дефекте Свитого Андрея: в одной части прочно засел страх быть скинутым вниз и свернуть себе шею – это ему-то, Норману, зато в другой – Космический Смех Бога над тем, насколько бессмысленна сейчас поза Бэббса. Сознание слабо колеблется между Богом и не-Богом, но потом на него накатывает волна смеха, это же космическое явление – он, Норман, отваживается уже и на это, на демонстративное неповиновение, таков новый Я, и ничегошеньки они с этим не поделают, Бэббс пристально смотрит на эту ухмыляющуюся чумовую фигурку с огромной камерой, карабкающуюся вверх по лесам. Бэббс лишь вскидывает вверх руки, он сдается, Норман поднимается. Бог! в настоящей Башне Контроля. Ну что ж, раз я – Бог, значит, я могу контролировать все, что здесь происходит. Он вглядывается вниз, в водоворот. Делает взмах рукой и это происходит! – т а м пробегает по толпе мелкая рябь, теперь рябь пробегает здесь, к тому же совершенно ясно, что будет дальше, он может предсказать ее, сильнейшую вспышку экстаза в той группе танцующих, в лучах стробоскопов, вот сейчас она произойдет, и, конечно, она происходит – вибрация вдоль трещины, дефекта, произнесено слово синхронность, а мы играем, но они же это делают – музыка! и музыка начинает звучать – сатори, в Центральном Пункте, как и было написано, – но я же вам говорю… и в это самое мгновение на стене появляются огромные красные буквы:
ПУСТЬ КАЖДЫЙ, КТО ЗНАЕТ, ЧТО ОН БОГ, ПОДНИМЕТСЯ НА СЦЕНУКаждый? – Колеблются хиазмагические половинки, Бог и не-Бог, а потом до него доходит: это написал Кизи. Кизи на верхней галерее в своем скафандре космонавта написал это и с помощью проекционного аппарата направил на стену – в то самое мгновение. Что же делать, архангелы мои; Норман таращит глаза, не веря не веря чему? – на сцену поднимается негр с натуральной копной растрепанных негритянских волос на голове, с головной повязкой по линии волос, отчего волосы вздымаются, как гигантский серый одуванчик, огромная рубаха плавает в свете направленных на него прожекторов, это Гэйлорд, один из немногих пришедших сюда чернокожих, сияющий лучезарной улыбкой кислотного дурмана и начинающий чудесный божественный танец, этот Гэйлорд – Бог… Что за черт! Норман делает знак толпе, но она не покрывается рябью. Ни там, ни здесь. Он предсказывает, что та группа воспарит сейчас в экстатическом подъеме, а она не воспаряет. Мало того, она попросту опускается ниже, точно в полу вырыли яму, взгляд печальных лунных глаз в кислотном недоумении устремлен вниз. Сайонара, Боже… И все-таки… И все-таки…
