– Каждый раз, как ты читаешь книгу или куришь сигарету, – орет он, – ты выводишь меня из себя. Посмотри хотя бы на Панчо. Панчо занят делом. Панчо все время пишет стихи, и каждый день он приносит мне стихотворение…
…что просто смешно, ведь стихи Панчо такие скверные. Это до того смешно, что и Брэдли не в силах сдержать улыбку. И тем не менее суть ясна. Она в том, что Норман ленив и «эгоистичен». Чтение доставляет удовольствие одному лишь читателю. На всю компанию оно не рассчитано. Да и курение вещь, которая ничего, кроме как самоё себя, не порождает. Вот Брэдли и говорит Норману, что тот ленив и не принимает участия в общем деле. И это правда. Он совершенно прав. Однако он, кажется, готов затеять по этому поводу драку. Нормана это забавляет, и он смеется над Брэдди Брэдли, – и хотя это всего лишь Брэдди, его слова, судя по всему, отражают настроение остальных. В противном случае Брэдли вряд ли что-нибудь сказал бы вообще. Норман становится тише воды ниже травы. К тому же ему всегда казалось, что они над ним смеются…
– Не над тобой – вместе с тобой, – неустанно твердил ему Кизи, пытаясь шуткой развеять его нервозность и комплекс неполноценности.
Однако единственное, что по-настоящему помогло, это появление Пола Фостера.
Фостер был высоким кудрявым парнем без малого лет тридцати, страдающим ужасным заиканием. Он был математиком, раньше работал в Пало-Альто программистом и получал, по-видимому, кучу денег. Потом он связался с какими-то музыкантами, и те возбудили в нем неподдельный интерес к некоторым веществам… раздвигающим границы сознания, после чего жизнь Фостера стала, судя по всему, состоять из сменяющих друг друга периодов нормальной добросовестной работы с компьютерами, в течение которых он носил галстук и цирконо-полистер-этиленовый костюм с зеленоватым отливом и пользовался большим уважением в добропорядочном мире, и периодов существования с… Винтом, Великим Богом Скорости, в течение которых носил свой Пышный Мундир. Это была куртка, которую он превратил в коллаж. Она была усеяна многочисленными слоями лент, эмблем, отражателей и знаков различия, громоздившихся один на другой и развевающихся на ветру, отчего становилась похожей на безумный пышный мундир, снятый с кого-то из придворных Людовика Пятнадцатого. Поселился Фостер на дереве. Сэнди устроил себе в ветвях дерева жилище – помост, на который поставил палатку. Чуть ниже соорудил себе жилище Пол: превосходно – двухквартирный дом в ветвях. Пол Фостер натаскал туда несусветное количество всякой всячины. Свалив там все пожитки, он взялся за оборудование своего высотного жилища. Он приделал на дереве окно, калитку и книжные полки. Книги у него были удивительные. Энциклопедия, только это была энциклопедия 1893 года, а также книги на престранных языках – тагальском, урду, – и похоже, обо всех этих языках он имел какое-то представление… и еще, кроме того, всякая всячина. У него был громадный, набитый диковинками, мешок, который он всюду таскал с собой, – мешок, полный самых таинственных предметов – кусочков блестящего стекла и жести, корпусов транзисторных приемников, гвоздей и шурупов, крышечек и трубочек, а внутри этого мешка с таинственным хламом находился маленький мешочек, который представлял собой миниатюрную копию большого мешка и содержал очень маленький таинственный хлам… и это наводило на мысль, что где-то внутри обязательно должен быть еще и крохотный мешочек, который содержит крохотный таинственный хлам, и так до бесконечности… Кроме того, он владел множеством авторучек, среди которых были и ручки с разноцветными стержнями, и, сидя в своем доме среди ветвей, в то время как неугомонный старый Винтяра, великодушный Бог Скорости, выплескивал наружу таившиеся у него в башке каламбуры, каламбуры, каламбуры, он сочинял вывески вроде той, что приспособил перед въездными воротами, там, где от Дороги 84 отделяется ведущая к мосту просека, и вывеска эта гласила: «Тем, кто тащится еле-еле, поворот налево запрещен». Потом его навещал народ, и в своем домике на ветвях он с удовольствием принимал гостей, а вечерами было видно, как дом его освещается безумным светом и мерцает резкими, в духе Дали, мазками светящейся краски, и тогда он сидел у себя наверху и рисовал, рисовал, рисовал или же наклеивал вырезки в имевшийся у него невероятных размеров альбом…
