Электропрохладительный кислотный тест полностью

Подобными вещами Кизи занимается непрерывно. Точно пойманный лучом радара, Кизи материализуется в решающий момент, будь то в домике, во дворе, в надворной постройке или в лесу. Кризис может быть вызван как чьей-нибудь личной, так и некой коллективной проблемой – и тут внезапно возникает Кизи и, подобно капитану Шотоверу из пьесы Шоу «Дом, где разбиваются сердца», выдает фразу – как правило, что-нибудь загадочное, иносказательное или же попросту описательное, не высказывая при этом ни своего мнения, ни окончательного суждения. Нередко он цитирует сентенции какого-нибудь местного мудреца – Пейдж говорит, Бэббс говорит – Бэббс говорит, если вы не знаете, какова следующая вещь, вам надо лишь.… и так же внезапно он исчезает.

К примеру – скажем, создается впечатление, что здесь не бывает ни разногласий, ни споров, ни конфликтов, хотя по дому мечутся из угла в угол столь несхожие друг с другом, а в некоторых случаях и довольно странные индивидуумы, бесятся и что есть мочи галдят. И все-таки это всего лишь иллюзия. Все дело в том, что друг с другом они свои вопросы не решают. Делать это они доверяют Кизи, все они вечно ждут Кизи, все они вечно вокруг него вертятся.

Один малый, известный как Панчо Подушка, был кайфоломщиком. Он постоянно ломал людям кайф своей несносной манерой вмешиваться не по делу, после чего те обязаны были посылать его подальше, после чего он мог обидеться и обвинить их во… в с е м. Таким был его фильм. Как-то вечером Пакчо сидит в комнате с книгой о восточных коврах, полной красивых цветных иллюстраций, и непрерывно что-то об этих чудесных коврах выкрикивает…

– …ого, я, значит, старина, говорю, эти пижоны уже десять веков назад знали что к чему, они чуяли всю вещь целиком, у них были мандалы, которые нам и не снились – верно? – только посмотри, старина, ты у меня сейчас будешь в трансе, нет, ты только взгляни…

…И он тычет книгой в нос кому-то из Проказников вот, мол, прекрасное цветное изображение исфаханского ковра, так и сверкает красными, оранжевыми и золотистыми вибрирующими нитями, расходящимися от центрального медальона, как солнечные лучи…

– Спасибо, Панчо, я уже видел.

– Нет, ты посмотри, старина! Я, значит, говорю, я должен поделиться этой вещью, я должен заставить тебя ее увидеть, не могу же я всю эту вещь держать при себе! Вот я, значит, и говорю: хочу ею с тобой поделиться – усек? – теперь посмотри на эту картинку…

И так без конца – подсовывает треклятую книгу всем подряд и ждет, когда же кто-нибудь велит ему уёбывать подальше, после чего он сможет торжественно, с сознанием выполненного долга, удалиться.

Голодную пчелу надо накормить – но Господи Боже мой, такая кайфоломка – это уже перебор. Поэтому все Проказники пока что безропотно терпят и ждут только одного – ждут, когда появится Кизи. Немного погодя открывается дверь, и Кизи тут как тут.

– Эй, старина! – восклицает Панчо, бросаясь к нему. – Ты должен посмотреть, какие я нашел вещи! Я просто обязан их тебе показать, старина! Правда-правда обязан, ты, бля, сейчас будешь в трансе! – и он тычет книгой Кизи в лицо.

Кизи бросает взгляд на изображение исфаханского, ширазского, бахтиярского или какого-то другого ковра и делает вид, что внимательно его изучает. А потом мягко, растягивая на орегонский манер слова, произносит:

– К чему мне пускаться в твой неудачный полет?

…не отрывая при этом взгляда от книги, словно то, что он говорит, имеет какое-то отношение к изображенному там ромбовидному медальону или окаймляющим его пальмам и черепахам…

– Неудачный полет! – орет Панчо. – По-твоему, это неудачный полет! – и он швыряет книгу на пол, однако Кизи уже удалился в свою надворную постройку. И Панчо понимает, что вся его вещь заключается на самом деле вовсе не в том, чтобы делиться со всеми красотой ковров, а попросту в его неудачном полете, и каждый из них знает, в чем тут дело, а он знает, что об этом знают они, игра окончена, прости-прощай, Панчо Подушка.

И все-таки Норману начинало казаться, что даже Панчо проникся коллективной вещью глубже, чем он. Он чувствовал собственную никчемность. К монтажу фильма он так и не приступил. Кизи с Бэббсом просили его просто-напросто сделать кое-какие сокращения. Однако ему хотелось сперва посмотреть весь фильм, устроить его просмотр целиком и понять, зачем он вообще сделан. Та же проблема возникала и со всей компанией. Ему хотелось погонять всю группу на своем личном внутреннем монтажном столе, увидеть всю картину целиком и понять, в чем состоит их цель. А они все это время, казалось, испытывали его – испытывали, отыскивая в нем ту или иную слабость. Брэдли, так тот и вовсе взъярился на него как-то утром, явно нарываясь на ссору. В тот момент Норман читал учебник санскрита, пытаясь выучить алфавит. Он рассудил, что, поскольку ничего другого не делает, такое занятие ничуть не хуже всех прочих. При этом он еще и курил. Тут Брэдли на него и набрасывается.