Тело хотело жить, а упрямая душа, решившая по-другому, тянула его назад, царапая по дну ржавым якорем. По мере того как крепло тело, возвращался из незапланированного отпуска и вездесущий разум. Мозг шевелился непривычно вяло, пытаясь в одиночку растолкать весь организм, однако все же преуспевал, удлинял периоды шаткого сумбурного бодрствования. Он словно резким движением выныривал из-под воды, чтобы сделать несколько судорожных, так необходимых для дальнейшей борьбы вздохов. Впитывал как можно больше информации об окружающем мире: легкие шаги, дуновение ветра, скрип дверных петель, запах влажной листвы, вкус куриного бульона, тихие голоса.
Он не умер. Теперь в этом не было сомнений, хотя, вероятно, какое-то время балансировал на грани. Он понял это по неуловимому изменению того самого спокойного голоса, который все время был рядом: из него исчезло напряжение, интонации стали более расслабленными, более оживленными – опасность миновала. Он понял это и по своим собственным ощущениям. Тупая боль в груди почти не беспокоила, лишь временами заставляла заходиться в приступе кашля, но он уже не был таким сильным, да и кровь горлом больше не шла. Раскалывавшаяся поначалу голова оставалась тяжелой, но с этим можно было жить. Глаза доставляли беспокойство, но жжение почти исчезло, уступив место приступам ноющей боли. Все более продолжительными стали периоды бодрствования, да и между ними он уже не терял сознание, а погружался в глубокий сон, набирался сил, преодолевал накопившуюся за многие годы усталость.
Ему было безразлично, где он находится и на каких правах, зачем кому-то понадобилось его спасать в тот самый момент, когда он максимально приблизился к такой желанной смерти, когда ему ценой невероятных усилий удалось привести свой многолетний план в действие, добраться до финальной точки. Он все сделал так, как задумал, дотянул до схватки с братом, смог правильно распределить оставшиеся силы на все сражение, показал ему все свои техники в бою, предупредил о последствиях их использования, передал их брату последним касанием и даже успел попрощаться. Увидел, наконец, лицо Саске, пусть мимолетно, пусть в тумане, пусть не смог разобрать выражения его глаз, но он смотрел в них, последний раз в своей жизни и с улыбкой встречал смерть, надеясь на прощение.
Он упорно молчал, хотя к нему постоянно обращались, задавали вопросы, что-то рассказывали. Голоса доносились извне, как будто сам он был в раковине, а кто-то снаружи пытался достучаться, привлечь внимание. Он вникал в суть произнесенных слов, однако ответом все их вопросы не удостаивал, просто игнорировал, погруженный в свои мысли, упорно отрицавший свое существование. Единственный вопрос занимал все его мысли: «Что с Саске?» Пожалуй, только возможность получить ответ именно на него заставляла его всерьез размышлять о том, не стоит ли заговорить с ними.
Их было двое – мужчина и женщина. Спокойный и вкрадчивый голос принадлежал мужчине, который в основном и занимался его лечением. Женский голос был тихим и встревоженным, часто усталым. Мужчина чаще всего спрашивал о здоровье, в то время как женщина задавала много несвязанных друг с другом вопросов, чем ставила в тупик, а поняв, что ответа не дождется, принялась просто рассказывать. Она говорила обо всем: о погоде, о лекарственных растениях, о детских сказках, о том, что видела в лесу на прогулке, как трудно ей дается метание кунаев, как страшно пересекать пустыню в полдень, какой формы облака проплывают по небу. Она виртуозно перескакивала с темы на тему, не позволяла ему скучать. Ее речь была настолько красочной, что Итачи неосознанно все глубже погружался в ее рассказы, живо представив, как выглядит ее маленькая ферма, как переливается под солнечными лучами гладь реки, как темнеет лес. Она так умело затягивала его в мир своих рассказов, увлекая за собой, заставляя проявлять интерес, что он ловил себя уже с открытым ртом и готовыми сорваться с губ словами. Поспешно сжимал челюсти и упрямо отворачивался к окну. Она расстроенно вздыхала, желала ему хорошего отдыха и уходила. Он слушал, как закрывалась за ней дверь, и, упрямо поджав губы, отказывался признаваться самому себе, что уже ждет ее завтрашнего визита.
Саюри как обычно вошла в комнату Итачи и уселась в небольшое уютное кресло, стоявшее в ногах кровати больного, которое уже давно облюбовала. Отсюда она могла хорошо видеть его бледное бесстрастное лицо с повязкой на глазах, его руки с длинными изящными пальцами, безразлично лежавшие поверх одеяла.
