Восточная стена, сохранившаяся лучше других, повествовала о могучем самурае, доблестном Сусаноо в пылающем красном доспехе. Мужественный и твёрдый, словно скала, хитрый и коварный, как морская пучина, свободный, будто зимний муссон, старший из богов повелевал на просторах морей и укрощал строптивые ветра. Много врагов победил храбрый Сусаноо, даже сразил своим огненным запечатывающим клинком Тоцука восьмиглавого змея, вынув из его хвоста дивной красоты старинный меч с золотой рукоятью.
Центральная северная стена рассказывала о прекрасной женщине в белых одеждах, средней сестре, великой Аматерасу, повелительнице солнца, восседавшей в золотом чертоге на Равнине Высокого Неба. Могущественная и великодушная, она даровала всему живому свет, тепло и благополучие, обучала людей возделывать рис и ткать шёлк, благоволила искусству и творчеству. Прекрасно было и её лицо, осенённое сверкающими солнечными лучами, и гибкий стан, стянутый изысканными шелками, и тонкие пальцы, украшенные яркими каменьями, и лебединая шея, на которой поблёскивало ожерелье из драгоценной яшмы.
Западная стена сохранилась плохо, и Итачи смог различить рисунок лишь с помощью Шарингана. По тёмно-синему бархатному небу струилась серебристая река из звёзд, на берегу которой сидел хрупкий и изящный юноша, младший из трёх богов, луноликий Цукиёми, изгнанный навечно повелевать ночным светилом своею старшей сестрой, желавшей единолично властвовать на небосводе. Юноша держал в руках резное бронзовое зеркало, в котором отражался золотой чертог Аматэрасу. Цукиёми смотрел на сестру и ронял горькие слёзы незаслуженной обиды, обращавшиеся новыми звёздами в небесной реке.
Открыв глаза, Итачи словно вынырнул из вязкого омута воспоминаний и огляделся. Камин почти догорел, последние нерешительные язычки пламени ласкались к тлеющим углям, погружая комнату в таинственный полумрак. Кабуто, покинув своё рабочее место, удобно расположился в кресле напротив и, чуть прищурив глаза за стёклами круглых очков, в которых теперь отражались последние отблески затухающего пламени, внимательно следил за мерцающими угольками. Амая дремала, лишь вздрагивали тонкие пальчики лежавшей поверх пледа руки. Саюри неподвижно сидела в той же позе, укутанная в непонятно откуда взявшийся тёплый шерстяной плед, глядя прямо в его лицо огромными зелёными глазами, в глубине которых танцевали искры интереса и любопытства.
Саске изо всех сил боролся со сном. Ещё с самого детства тихий голос брата и его рассказы о прошлом действовали на него безотказно. Мозг как будто отключался, настраиваясь на волну убаюкивающих звуков, отодвигая на второй план ночные страхи и детские переживания. Сейчас, в полудрёме, зябко поёживаясь от сквозившего по полу ветра, он вдруг снова ощутил себя пятилетним мальчишкой, который не мог заснуть, ворочался в кровати и, слушая завывания ночной бури и тяжёлое поскрипывание деревянных стен их дома, отчаянно противостоявшего непогоде, терпеливо ждал, когда стихнут последние шорохи и голоса в комнате родителей. Только тогда можно было выбраться из-под тёплого одеяла и, осторожно ступая босыми ногами по ледяному полу, на цыпочках прокрасться в коридор и поскрестись в дверь напротив.
Прошмыгнуть в комнату и юркнуть в кровать к брату, стуча зубами и грея замёрзшие пальцы, прижавшись к тёплому боку. Итачи никогда не отталкивал, не говорил, что бояться непогоды недостойно будущего шиноби, и в кои-то веки не тыкал его двумя пальцами в лоб, утверждая, что ему некогда. Обнимал, потрепав всклокоченный затылок, и спрашивал: «Снова не можешь уснуть, отото? Что тебе рассказать?» Саске, по большому счету, было всё равно, что слушать, хоть пересказ скучнейшего учебника по правописанию, главное было лежать, уткнувшись в плечо брата, пытаясь подстроиться своим дыханием под его, и слушать его голос. Поэтому он отвечал: «Что-нибудь», – и ещё крепче прижимался к Итачи. А брат неизменно выбирал что-то интересное: рассказ о далёких странах и других деревнях шиноби, историю их клана и его предков или просто старинную сказку про драконов и храбрых самураев.
Повинуясь голосу брата, воображение рисовало причудливые картины, вытесняя из сознания страх, усталость и беспокойство, постепенно позволяя сну завладеть им настолько, что нить повествования выскальзывала, оставляя его в вожделенном забытьи. Как будто не было, никогда не существовало расхищения могил, осквернения трупов, вечно подозревавшего его Тоби, следовавшего за ним по пятам Зецу, надоедливой Карин и долгой дороги под проливным дождем. Был только голос Итачи, только мягкий, уже неразборчивый полушёпот, в котором Саске изо всех остатков сил пытался различать обрывки фраз. Потому что сейчас…
- Ты уже спишь, отото, – тёплая ладонь Итачи осторожно опустилась на затылок младшего брата, пристроившего взъерошенную голову на его правом колене. – Иди в кровать.
- Нет, я слушаю, мне очень интересно, что там на южной стене, – пробормотал в ответ на ожидаемый вопрос Саске, для верности захватив в плен ещё и левую коленку брата. – Я не сплю… Продолжай.
