С улицы доносились весенние звуки: пение птиц, веселые детские голоса.
– Прошу тебя, не будь таким мрачным. Жизнь – это не только страдания и стремление избежать их. Говорят, самый лучший способ отомстить смерти – прожить каждый день сполна, наслаждаясь каждым мгновением.
– Моя дорогая жена, с каких это пор ты стала философом? – улыбнулся Менелай.
С тех пор, как приехал Парис. Я пытаюсь осмыслить это событие, осознать, что происходит со мной…
Я улыбнулась в ответ и пожала плечами.
Менелая ждал трудный день: нужно было подготовиться к отъезду. Вошли его слуги и служанки. Одна из них – хорошенькая девушка – принесла маленькую шкатулку с замком, которая, по ее словам, не пропускала влагу.
– В плавании пригодится, – с улыбкой сказала она.
Я хотела поинтересоваться, почему служанка, которая работает на кухне, дарит подарки царю, но в этот момент получила записку от матушки: она просила меня прийти.
Матушка сидела у себя в комнате, окруженная мотками крашеной шерсти. Вокруг нее стояли плетеные корзины на колесиках, в каждой лежали мотки одного цвета: голубого, розового, красного, желтого и пурпурного. Пурпурную краску получали из тех самых моллюсков, которые собирал Геланор. Я вспомнила тех моллюсков, которых принесла Менелаю: он на них посмотрел, теперь они уже мертвы. Я наклонилась и взяла в руки клубок шерсти, темно-зеленой, как кипарис.
– Какую историю ты хочешь выткать? – спросила я у матери.
– Незаконченную историю нашего рода, – ответила она.
Ее лицо с годами стало круглее и мягче, но сегодня его черты снова заострились.
– И где ты остановилась?
Я подошла поближе к ткацкому станку, чтобы разглядеть рисунок.
– Я остановилась у той черты, за которую не смела переступать, – ответила мать и огляделась, чтобы удостовериться, что мы в комнате одни. – А ты должна остановиться у своей черты. Если не хочешь спутать все нити в нашем семейном узоре.
Моя первая мысль была: она все знает! Вторая мысль: она ничего не может знать, потому что нечего знать, все происходит только у меня в сердце и в воображении. А туда никому не дано заглянуть. Моя третья мысль была: что отвечать на это? Я дала самый простой и пустой ответ:
– Не понимаю, о чем ты говоришь.
Мать встала со стула.
– Не надо, Елена. Ты говоришь с Ледой. С Ледой, а не с матерью – ты понимаешь разницу?
Да, я понимала разницу. Леда – имя, навечно связанное с Лебедем. Я кивнула. Я была разоблачена. Но к счастью, разоблачена матерью, которая пережила подобное, и прежде, чем произошло непоправимое. Ничего вообще не произошло! Так я успокаивала себя.
– Зевс – это другое дело, – говорила мать. – С Зевсом муж вынужден примириться, с Зевсом не поспоришь. Но…
Мать покраснела и продолжила:
– Кто бы мог подумать, что мне придется говорить с дочерью об этом… Изменять нелегко, даже с Зевсом. После этого наша жизнь с отцом – с Тиндареем – стала иной. Он пытался забыть, старался не обращать внимания, но разве это возможно? Скажи, ты сама могла бы не обращать внимания на подобные… поступки мужа?
– Не знаю, – призналась я, хотя понимала, что женщинам полагается не обращать внимания на такие вещи.
– Вот видишь! А тут – не Зевс, всего лишь Парис! Совсем мальчик, и к тому же чужеземец, и, возможно, враг. Я понимаю, он может ослепить женщину, но ты, Елена! Ты должна сохранять ясность ума.
Благодаря Афродите у меня не осталось ума, подумала я. Одни только чувства. Я слабо улыбнулась.
– Да, я знаю, что ты не питала… страсти к Менелаю. В прошлом Афродита разгневалась на Тиндарея. Возможно, она решила отыграться на его дочери. Таковы боги. Но я прошу тебя, принеси ей жертвы, постарайся добиться ее благосклонности. Она услышит твои мольбы и выполнит твое желание.
Нет, жестокая богиня выполняет только собственные желания. Повинуясь непонятному капризу, она призвала меня и наделила своей сокровенной природой. Она исполнила свою прихоть. Теперь я страдаю. Но как сладостны эти страдания! Я вздохнула. Мать проницательно посмотрела на меня:
– О Елена, прошу, не губи себя с этим мальчиком!
Мне хотелось сказать: по крайней мере, он человек, а не… птица! Но я придержала язык. Вместо этого я обняла мать, крепко прижала к себе.
– Мама, – прошептала я, – как плохо, что мы с тобой так похожи. И как хорошо.
– Нет, Елена, нет… – почти беззвучно выдохнула она.
– Скажи, а ты хотела бы, чтобы в твоей жизни этого не было? Это главный вопрос.
– Да, Елена, хотела бы! Это сломало всю мою жизнь!
– Но тогда и меня не было бы.
Меня поразила эта мысль. Будь на то воля матери, меня выбросили бы из жизни – по сути, как Париса.
Так Парис стал причиной того, что тесные узы, связывавшие меня с семьей, порвались – сначала только в душе. Пока только внутренне я простилась с матерью. Внешне все было по-прежнему гладко, словно фиги катались в меду. Но в душе все изменилось, прежние чувства переродились.
Я стояла в тени колоннады, окружавшей передний дворик. Колонны отбрасывали короткие полуденные тени. Я теребила браслеты, расстроенная словами матери.
