Он легко перепрыгнул через ограду и наклонился, чтобы рассмотреть одну, весьма почтенную с виду, особь.
– Не знаю… – ответила Гермиона. – Одну я нашла в саду, и она была такая… не знаю, как сказать… успокоительная. Я могла часами сидеть и наблюдать за ней. Она казалась такой… мудрой. Как будто ничто на свете не может ее огорчить или взволновать. Я тоже хочу быть такой!
Я хотела спросить: «А что тебя так огорчает или волнует?
– Мы все хотим быть такими.
– И даже взрослые? – удивилась Гермиона.
– Да. Особенно взрослые, – ответил Парис.
Гермиона собрала для черепах большую кучу цветов и листьев. Животные медленно подползли и принялись жевать, двигая кожистыми челюстями. Это было так забавно, что мне стоило большого труда не рассмеяться. Я сказала:
– Не обижайся, дорогая. Но мне эти создания кажутся потешными.
Гермиона погладила черепаху по панцирю.
– Не бойся, я никогда не позволю сделать из тебя лиру.
Обратно мы шли не спеша, как положено на прогулке. Я продолжала думать о Менелае и девушке-рабыне, меня занимал вопрос: как давно начались их отношения? И удивление, и гнев прошли, осталось только любопытство. Афродита могла овладеть им, как овладела мной. Возможно, она все еще сводит счеты с отцом, вымещает свою неутоленную обиду. Мы никогда не узнаем правды. Мы можем только принять свою судьбу. Противиться не в нашей воле.
Моя дочь шла рядом с высоко поднятой головой. Я похвалила ее:
– Отлично, Гермиона. Именно так ходят царицы, не правда ли, Парис?
Парис приподнял голову.
– Да. Но у моей матушки походка не такая энергичная. Конечно, она уже немолода. Совсем немолода. И родила девятнадцать детей.
Даже в голове не укладывается!
– Девятнадцать! – восхищенно повторила я.
Интересно, как Парис в глубине души относится к своим родителям, зная, что в свое время они вынесли ему смертный приговор? Как он сумел принять это, простить, забыть? Я бы не смогла. Мне причинило невыносимую боль всего лишь сожаление матери о встрече с Зевсом, хотя, возможно, она и не стала бы переписывать свое прошлое, будь у нее такая возможность.
– Правда, быть Гермионе царицей или нет, зависит от того, выйдет она замуж за царя или нет, – проговорил Парис. – Если она выйдет за владельца черепашьего питомника, то станет Повелительницей черепах!
Гермиона рассмеялась в ответ на его слова.
– Нет, она будет царицей! – возразила я. – В Спарте титул наследует дочь. Ее муж становится царем благодаря ей. Именно я сделала Менелая царем.
Вот так-то, моя милая рабыня. Не думай, что твой сын унаследует трон от Менелая. И Менелай не сможет передать свой титул сыну рабыни.
– Интересный у вас обычай. Редкий, – заметил Парис.
Возвращаясь во дворец, мы прошли мимо платанового деревца Гермионы. Оно уже подросло и летом даст хорошую тень, когда листья, пока маленькие, раскинутся в ширину. Но буду ли я тогда здесь, буду ли сидеть под ним?
Дворец не изменился, но изменился мой взгляд: я вдруг стала смотреть на него глазами постороннего гостя, глазами Париса. Массивные ворота… Колонны… Тень от них пересекает двор… Все так знакомо с детства, но кажется чужим.
Подготовка к отплытию Менелая на Крит завершилась. Заканчивался девятый день пребывания Париса и Энея в Спарте, и обычай не требовал, чтобы Менелай долее откладывал свой отъезд.
Менелай. Девушка-рабыня. Я часто мысленно рисовала ее образ, но без всякой обиды. Что ж, оказалось, Менелай не является верным супругом, каким я его считала. Возможно, он тоже устал ждать, когда Афродита благословит наш брак. Не мне обвинять его.
Шторы раздвинулись, и вошел Менелай. Он был грязный и потный. Сбросив на ходу хитон и сандалии, направился в ванную.
Мне не хотелось разговаривать с ним, я боялась выдать себя. Я только кивнула, когда он проходил мимо. Когда он скрылся в ванной, я позвала своих служанок, чтобы одеться к ужину – последнему ужину в честь гостей. И несмотря на это, меня совершенно не волновал мой наряд. Сгодится любой. Единственное, что меня заботило, – это украшения. Их я выбрала с особой тщательностью из числа самых любимых: ожерелье из кусков янтаря, золотые наручные браслеты со сценами охоты, длинные золотые серьги филигранной работы.
Солнце заходило за горизонт, в залы заползли, как ящерицы, синие сумерки, но свет зажженных ламп вспугнул их. Мы собрались за столом меньшего, чем в первый раз, размера. Другой конец мегарона, погруженный в темноту, напоминал пещеру. Никаких певцов, никаких танцоров. Только отец, мать, братья, мы с Менелаем, Эней и Парис.
– Какой ответ ты повезешь своему отцу в Трою? – спросил Менелай.
Парис пожал плечами и сказал:
– Твой брат и ты дали разные ответы. Но ни твой брат, ни ты не хотите, чтобы мы встретились с Гесионой. Отец огорчится, когда узнает об этом.
Парис поднял тяжелый золотой кубок и стал рассматривать украшения на нем, словно они имели огромное значение.
– Это подлинная цель вашего приезда? – уточнил Менелай.
– А какая у нас еще может быть цель? – удивился Парис.
– Мой брат полагает, что вы лазутчики.
Парис и Эней дружно рассмеялись.
