– Зачем бы мы стали лично приезжать, чтобы шпионить? – почти в один голос сказали они. – Как вам известно, лазутчиков на свете хватает, и притом опытных. А мы слишком заметные фигуры для этого.
– Да! Но ни один из этих лазутчиков не получает приглашения за царский стол.
Я желала, чтобы Менелай поскорее замолчал. Его слова звучали тяжело, грубо. Впервые я заметила семейное сходство между ним и Агамемноном.
– За этим столом ведется меньше откровенных разговоров, чем на рынке или на палубе корабля, – возразил Эней. – Царский стол – не то место, где разглашаются тайны.
– Я пригласил вас в свой дом. Я позволил вам видеть то, чего ни один лазутчик не видит, – твердил свое Менелай.
Хоть бы он замолчал!
– Вы пировали в обществе моей жены – честь, которой добиваются многие! – не унимался мой муж. – Вы видели ее лицо, слава о котором идет по всему свету!
– Ты говоришь обо мне, как о породистой свиноматке! – сказала я.
Я рассердилась на него, на его неуклюжие угрозы и нелепые похвальбы. И в это безобразие он пытается втянуть меня. Я перегнулась через стол и, глядя прямо в глаза Энею – Парис сидел рядом со мной, – сказала:
– Наполни свой кубок!
Эней поперхнулся и отодвинулся, смутившись, как сделал бы любой воспитанный человек на его месте.
– Елена! – окликнула мать.
Я выпрямилась и посмотрела на нее.
Менелай закашлялся и поднял кубок.
– Я только хотел сказать, что допустил вас в святое святых – в свою семью.
– Да, – ответил Парис. – Это правда.
Он разлил немного вина из своего бокала и что-то рисовал пальцем на столе, как ребенок. Я посмотрела, что он нарисовал. Красными винными буквами было выведено: «Парис любит Елену».
Мое сердце оборвалось. А если кто-нибудь заметит? Я приподняла левую руку и смахнула буквы, под пристальным взглядом матери. И в то же время его безрассудство привело меня в восторг.
Краем глаза я увидела, как Парис слегка подвинул к себе мой кубок – тот самый, свадебный подарок Менелая, – и медленно отпил из него, приложив свои губы к тому месту, которого касались мои. Я застыла в полной неподвижности, от ужаса только переводила глаза с одного лица на другое.
– Мы незамедлительно возвращаемся в Трою, – объявил Эней: он все видел. – Корабль ожидает нас в Гитионе.
– Разве не в Микенах? – спросил Менелай. – Я думал, вы высадились в Микенах.
– Это так, мы высадились в Микенах, – заговорил Парис. – Но наши люди обошли Пелопоннес и бросили якорь в Гитионе: он ближе. Теперь нам не нужно возвращаться в Микены.
– Я тоже отплываю из Гитиона, – сказал Менелай. – Да, мне уже пора. Простите, но должен покинуть вас.
Он выждал ровно девять дней и ни часом дольше. Его пунктуальность вдруг вызвала у меня досаду.
Он осушил прощальный кубок, сказал несколько слов и показал жестом, что все должны вместе с ним встать из-за стола.
Я обернулась, чтобы сказать официальные слова прощания Парису, и увидела, как он одними губами беззвучно прошептал: «Священная змея». Я прикрыла глаза в знак того, что поняла его. Он назначил мне свидание у алтаря, где обитала священная змея, хранительница нашего дома.
Я царственным шагом вышла из зала вслед за Менелаем и направилась за ним в его покои, чтобы попрощаться. Он шел так быстро, что я отстала.
Я, напротив, шла очень медленно. Во дворце было тихо, ни единого звука.
Я вошла в его комнату, неожиданно темную, хотя в дальнем углу горели одна или две масляные лампы. Из смежной комнаты донесся тихий шепот. Я замерла на пороге, стараясь не выдать своего присутствия, и прислушалась, я понимала, что там происходит, просто хотела получить еще одно подтверждение утреннему открытию и еще одно доказательство правильности собственного решения.
Голоса затихли – говорившие прервались для поцелуя, для ласк. Обычный разговор не обрывается на полуслове – только разговор влюбленных.
Потом шепот возобновился.
– Я так не хочу отпускать тебя… Открытое море… Береги себя… Ты принес жертвы Посейдону? – говорил женский голос, который я слышала у водопада.
– Нет, это ты береги себя! Ты носишь моего сына…
Я заглянула в дверной проем и увидела их: Менелая и эту женщину, ту самую рабыню, которая подарила ему шкатулку.
Я вошла в комнату. Я ничего не сказала, только резко опустила тяжелую штору за спиной, и этот звук заставил их вздрогнуть. Два испуганных лица обратились ко мне. Менелай оттолкнул женщину – было ли у нее имя? – от себя. У него вид был испуганный, у нее – недовольный.
– Елена! Это совсем не то, что ты думаешь! – выпалил он.
Я молчала.
– Клянусь тебе, она ничего для меня не значит!
Бедный, глупый Менелай! Как жестоко, как низко с его стороны сказать такое при ней! На мгновение я встала на ее сторону. Но, в принципе, я не испытывала никаких чувств.
Женщина отпрянула, прошептав:
– Как ты мог?
Она бросилась, рыдая, к двери в другом конце комнаты и выскользнула через нее. Менелай не побежал за ней, даже не посмотрел ей вслед.
Он не сводил с меня глаз, протягивал ко мне руки.
– Елена, любимая, бесценная, умоляю тебя… Поверь, это ничего не значит. Умоляю, прости меня…
