— А бочонок? — обиженно протянула она.
Хмельной аромат заполнил комнату. Лишь на мгновение высунувшись в коридор, я схватил праздничный дар лисицы и закатил его в покои; только коснувшись его, я поразился, какой силой обладал мальчишка-гвардеец. Стоило двери едва коснуться стены, Ариадна набросилась с объятиями, практически повиснув на моей шее.
— С праздником, Тери! — радостно воскликнула она. — Давай выпьем?
— Кажется, тебе уже достаточно, — усмехнулся я, глядя на алый румянец на округлившихся щеках. Я был счастлив, что она набрала вес; худоба не красила её крепкую фигуру.
— Нет, — отрезала лисица. — За все время мы не разделили ни одного глотка эля. Разве можем мы говорить, что близки?
Не выдержав, я рассмеялся. Даже при колоссальном грузе статуса и ответственности она умела быть непосредственной, будто дитя, и эта черта восхищала меня в ней не меньше гибкости ума и твердости принципов. В мире, где тяжесть монет и претенциозность манер — главные человеческие качества, забывать о сдержанности и правилах — практически непозволительная роскошь.
Достав появившиеся из ниоткуда пинты, Ариадна принялась разливать сладко пахнущую субстанцию, то и дело проливая её на пол — лунного света было недостаточно для человеческого зрения. Пока лисица изображала из себя трактирщика, я зажег все свечи, какие только нашёл; к моему удивлению, их оказалось лишь две.
— Таинственный полумрак, — заключила принцесса, оглядывая комнату. — Мне нравится.
— За что пьем?
— Мы пьем, чтобы пить, — отчеканила она гордо. — Ведь у нас всё есть. Ты так не считаешь?
— Мы пьем, потому что оба так не считаем.
С размаху столкнув пинты, мы осушили их, а затем еще, еще и еще одну. Образ лисицы постепенно становился менее четким, но более светящимся и завораживающим; привычку заглядываться на ее черты я оправдывал затуманенным зрением. Эль был добротным, и вскоре устойчивость наших тел приблизилась к нулю — тогда обителью нашей стало раскинутое на полу покрывало, а развлечением — завалявшиеся на столе книги.
— Сонцал…улч…
Буквы выпрыгивали из строчек, будто при исполнении ритуального танца, но от этого стихи и рассказы становились только интереснее. Мы читали начало и, по-своему поняв сюжет, додумывали конец за автора; каждый новый сценарий становился безумнее предыдущего. В момент прилива очередной порции энергии, мое тело потребовало движений, и я вскочил, вытягивая за собой лисицу.
— Потанцуй со мной, — прошептал я, вдруг ясно узрев блеск серо-зеленых глаз.
— Без музыки?
— Я могу спеть.
Ариадна рассмеялась, но, заметив уязвленно потупленный взгляд, тут же замолчала, одобрительно кивнув. Пел я настолько отвратительно, что от желания прикрыть уши руками чесались ладони, но умиротворение на лице принцессы заставляло продолжать. Мы кружились в незамысловатом танце, что с каждым шагом становился медленнее; веки лисицы постепенно опускались, пока тело совсем не расслабилось в моих объятиях. Прижав Ариадну к себе, я отнес её на постель. Ничего удивительного; мне не впервой укладывать её спать. Оставалось лишь решить, говорило ли это что-то о моей ценности как собеседника.
— Ты красиво поешь, — почти не размыкая губ, солгала она.
— Спи, melitae.
Коснувшись губами лба лисицы, я тут же услышал убаюкивающее сопение. Мне чудовищно хотелось лечь рядом, но что-то неведомое остановило меня, и тело мое не коснулось прохладных простыней. Убедившись, что сон принцессы спокоен и крепок, я вышел на балкон к отрезвляющему ночному воздуху.
Глубокой ночью сады пусты и одиноки; цветы спали, набираясь сил для следующего дня, и даже насекомые замолкали, не желая их тревожить. Обычно темные силуэты кустов и деревьев успокаивали меня, напоминая о доме. Но той ночью их тишину прервали голоса.
Вдоль стены неспеша двигались две фигуры, и я вжался в стену, не желая, чтобы меня заметили. Они едва слышно смеялись, как смеются влюбленные, скрывшись от толпы в укромном месте; отчетливо звучала песнь железа болтающихся на их поясах клинков. Капитан прижал Лэндона к стене, надавив на того всем телом. Рука его властно схватила подбородок советника — удивительно, как скоро они сменили свои роли, — дразня его, не позволяя сдвинуться с места, хотя мужчина ясно давал понять, как отчаянно желал сближения их губ.
Казалось, эль мгновенно улетучился, испарившись из каждой клеточки моего тела. Я тут же проскользнул в комнату, закрывая балконную штору. Выходит, их ссоры были лишь представлением? Зная, какую боль причиняет кровоточащее сердце, никто не поставил бы под сомнение слова его обладателя. Чем проще обман, тем глубже вонзалось лезвие предателя; в спину или в грудь — оно доставало до самых скрытых струн души.
