— Я живу ради того, что создаю, — без энтузиазма оправдалась Богиня. — Разве садовники не избавляются от сорняков, а скотоводы — от больных животных?
Я не мог возразить, ибо слова ее звучали логично, и все же они возмущали меня до глубины души. Кусочки мозаики постепенно складывались в полную картину. Все, дотянувшись до власти, играют с теми, кто слабее; вот только детям достаются деревянные фигурки, а богам — судьбы целых народов.
— Выходит, Минерва — ваше орудие, чтобы наказать аирати. Но причем здесь я?
— Ты должен был ей помочь. Я ожидала, что она очарует тебя, и вы будете вместе вершить справедливость, но ты помог иначе — вонзил еще один кинжал в ее эгоистичное сердечко.
— Справедливость, — протянул я по слогам, пытаясь распробовать в безразлично брошенном слове хоть толику иронию. — Так вы называете то, что она хотела сотворить со всей эльфийском расой?
Богиня чуть рассмеялась, словно благородная дама, услышавшая неприличную шутку.
— Открой глаза, Аарон.
Из голоса исчезла прежняя враждебность, и я, поняв, что иначе никогда не наберусь смелости, резко одернул руки и поднял веки. Заплаканная, измученная лисица все так же стояла в шаге от меня, захлебываясь собственной кровью. Я разучился дышать. Ноги не удержали, и я рухнул на колени, ясно ощущая, как разваливаюсь на куски; рассыпаюсь в мелкую пыль, неотличимую от пыли дорог.
Тяжелая теплая рука погладила меня по волосам.
— Твое время пришло, — негромко произнес отец. Звук его голоса стал новым ударом по ребрам, выбивающим из легких воздух. — Я никогда не гордился тобой так сильно, как сейчас.
— Будь он настоящим, он бы никогда так не сказал, — прохрипел я, обращаясь к Богине. — Я уничтожил оба народа, чья кровь текла в его венах.
— Нет, Рири. Ты их спасешь.
Я решился взглянуть на отца. Морщинки в уголках его глаз и легкий прищур выдавали хитрую ухмылку, избавляя от необходимости смотреть на губы. Его лик был чуть прозрачным; солнечные лучи как будто проходили насквозь, усиливая отцовское тепло. Он вытянул руку, и на секунду ладонь его застыла у моего лица — так, чтобы я мог почувствовать ее присутствие, но избежать касания.
— Слишком поздно, — горько прошептал я.
Ариадна обошла меня, встав плечом к плечу с полукровкой, что в детстве был ей другом, и потянулась к своей шее. Кулон с бледно-желтым камнем беспокойно колыхался в ее руках, не желая покидать хозяйку, но лисица твердым движением протянула его мне. Я бросил на отца неуверенный взгляд, и тот обнял принцессу за плечи; как ребенка, которому нужен был знак одобрения. Он кивнул мне, и я принял подарок.
Камень упал в мою ладонь, утягивая цепочку за собой. Как только последнее звено перестало касаться руки лисицы, их с отцом тела стремительно растворились в воздухе. Я бросился вперед, пытаясь ухватиться за них, но пустота неизменно ускользала из рук.
— Нет-нет-нет, — взмолился я, не сдаваясь. — Только не снова!
— Твое время пришло, — повторила Богиня. Птицы тихо, стеснительно запели, вторя ее словам. — Надень его.
Я не пылал желанием подчиняться приказам, но, не скрывая недовольства, сделал это. Цепочка едва не порвалась под резкими движениями, и все же тонкие звенья оказались прочнее, чем были на вид; тяжелый кулон лег на грудь так, словно для него там было отведено специальное место. Металл, из которого он сделан, показался мне колючим, хоть тщательная полировка и отбрасывала ослепительные блики.
На лице Богини расплылась широкая, светящаяся улыбка. Казалось, это было первой искренней эмоцией из всех, что она испытала во время нашей беседы. Иначе тот прилив сил, что я ощутил, могло бы объяснить лишь присутствие у пруда иного, невидимого божества, по какой-то причине желавшего возродить мою затхлую душу.
— Заключим сделку?
Ариадна
Я покачнулась, словно под порывом сильного ветра, и в глазах потемнело. Силы на мгновение покинули меня, закрыв глаза черной пеленой, но затем так же быстро вернулись, вспыхнув с новой силой. Сердце стучало так сильно, что, казалось, было готово вырваться из груди. Руку холодил металл.
Териат сидел на земле, держа в руках бездыханное тело, и рыдания душили его. Кровь обильно вытекала из раны на тонкой шее, и дрожь эльфа лишь способствовала усилению потока. Я растерялась; его реакция заставила меня засомневаться в том, какие чувства таились в его душе.
— Эзара? — тихо позвала я. Голос охрип, но шум вокруг будто бы нарочно учтиво стих, чтобы мои слова дошли до адресата. — Эзара, ты меня слышишь?
Териат замер, словно источник слез в тот же миг высох, и поднял покрасневшие глаза. Изумление, с коим он разглядывал меня — так, будто видел впервые, — и кинжал, плотно сжатый моими пальцами, не поддавалось никакому объяснению. Я вопросительно подняла брови, но в ответ услышала лишь неуверенный, нервный смех. Чуть поежившись, я списала это на испытанное им эмоциональное потрясение; хотя, сказать честно, более яростного бойца, чем он, той ночью было не найти.
