– Дверь за собой запри, – раздался спокойный знакомый голос, и Фолко увидел впереди себя слабый, дрожащий огонёк свечи и в его скупом свете – склонённого над книгой человека. – Обойди там, справа…
Хоббит осторожно приблизился. Пелагаст поднял на него свой единственный глаз, и Фолко невольно вздрогнул. Глаз казался бездонным чёрным колодцем, на дне которого, подобно тусклому огоньку, билась непонятная прочим мысль. Упавшие на древние страницы руки Пелагаста казались сухими ветвями дрока, плечи и грудь утопали во тьме, слабые отблески света падали на рассечённые морщинами щёки.
– Садись сюда, на лавочку, – продолжал Пелагаст. – Я давно жду тебя. Рассказывай всё по порядку. Не бойся сбиться: что нужно, я переспрошу.
– Но… кто ты? – выдавил из себя хоббит, только теперь сообразив задать сидевшему против него этот самый простой и естественный вопрос. – О тебе мне говорил сам… – Он осёкся, вовремя вспомнив, что всё привидевшееся ему может быть и простым сном.
– Сам Гэндальф, вернее, Олорин? – чуть усмехнулся Пелагаст. – Я догадывался, что рано или поздно он отыщет тебя. Он всегда был неравнодушен к вам, хоббитам. Ты, значит, видел его! Он, конечно, ничего не сказал тебе, толкуя про Весы?
– Так и есть… Но откуда… – начал было изумившийся Фолко и вновь остановился, почувствовав неуместность своего вопроса.
– Проклятые Весы, – вздохнул Пелагаст. – Но ничего не поделаешь. Что же до меня… неужели ты ещё не догадался? А ещё Книгу читал. Ну, впрочем, это не так важно. Ты же сам пришёл ко мне, значит, знал, хоть и не умом. Обо мне мы ещё поговорим, а пока – я жду твоего рассказа.
И Фолко, подчиняясь властно зазвучавшей в этом спокойном голосе силе, начал своё повествование. Оно оказалось длинным – Пелагаст требовал, чтобы хоббит не опускал ни одной детали. Он долго и дотошно выспрашивал его обо всём происшедшем в Могильниках, интересовался Храудуном, причём, слушая Фолко, ещё больше нахмурился и что-то прошептал. Хоббиту показалось, будто Пелагаст сказал нечто вроде «опять он за старое». Их аннуминасские приключения он выслушал не так внимательно, остановившись лишь на истории с явившимся призраком. Он молча покивал при этом, словно находя подтверждение каким-то своим мыслям, а потом вдруг как-то по-особенному щёлкнул пальцами, и в углу вдруг вспыхнули два больших жёлтых глаза. Не ожидавший этого Фолко вскрикнул.
– Не бойся, – повернулся к нему Пелагаст, – это Глин, мой филин.
Крылатая тень бесшумно скользнула прямо на плечо Пелагаста. Фолко увидел круглую голову, большие глаза, сейчас прикрытые от света тяжёлыми веками. Пелагаст что-то тихо сказал огромной птице, и Глин неслышно взлетел, тотчас скрывшись в темноте. Фолко почувствовал на лице упругие толчки воздуха. И тотчас, словно у него в голове вспыхнула молния, он внезапно понял, кто сейчас перед ним. И прежде чем он успел подумать, что же ему делать дальше, его спина уже согнулась, а сам он склонился в низком, почтительном поклоне.
Пелагаст усмехнулся.
– Понял наконец… Да, я был когда-то Радагастом Карим, одним из Пяти. А теперь я торговец оружием в Пригорье… Я последний из Пяти, оставшийся в Средиземье. Гэндальф ушёл, и остальные тоже… Сарумана вроде бы убили… А я остался. Мне нечего делать в Заморье, Фолко, сын Хэмфаста. Я не был ничьим врагом, мне служили растения, звери и птицы. Один-единственный раз я оказался втянут в людские дела – когда я, на беду, передал Олорину приглашение Сарумана, ещё не зная, что тот уже сплел чёрные сети коварства и предательства. После этого я сказал себе: «Радагаст, не твоё дело вмешиваться в Великие Войны, занимайся своими делами!» Да не вышло… Старина Гэндальф разыскал меня после победы, звал с собой. Но я отказался: в Заморье у меня дел не было, и в отдыхе я не нуждался.
«Так ты решительно против? – спросил меня Гэндальф, и я видел, как его лицо потемнело. – Ты понимаешь, что тебя ждёт?»
«Что может меня ждать? – беспечно ответил я. – У тебя свои дела, Серый, у меня, Карего, свои. Враг пал, и это прекрасно. Твои труды, быть может, и закончены, мои же будут продолжаться вечно, пока стоит этот мир. Нет, это решено – я остаюсь».
«Ты, конечно, думаешь, что сохранишь всё, чем владел, и всю свою древнюю силу?» – прищурившись, спросил меня Гэндальф.
И я понял, что он сердится, но тогда я ещё не знал, что он хочет мне добра, только на свой манер. Сперва я, признаться, подумал, что новоиспечённый глава заканчивающего своё существование Светлого Совета хочет в последний раз показать свой знаменитый характер.
«Что бы я ни сохранил, – ответил я, – ты не уговоришь меня. Я никогда не променяю бесконечность жизни на бессмертие».
