На пятый день отряд вступил в хорошо знакомую троим путникам долину, где осенью (Фолко теперь казалось, что это было давным-давно; время же после того, как он покинул Хоббитанию, он уже мерил годами) довелось разнимать сцепившихся на пыльной полевой меже крестьян. День уже угасал, когда отряд перевалил через гребень гряды, так что решили заночевать в Хагале. До Пригорья неторопливым ходом оставалось ещё полных четыре дня дороги.
В деревне мало что изменилось – разве что прибавилось несколько новых изб на окраинах. Селяне не забывали об осторожности, и их добровольная стража остановила отряд у крепких деревенских ворот. К счастью, Торина и Рогволда узнали, и вскоре путники встретили самый радушный приём. Услышав об их появлении, с какого-то дальнего поста примчался Эйрик, трактирные слуги уже сдвигали столы, кто-то послал мальчишек в Харстан, и пир затянулся на полночи.
Друзья узнали, что зима прошла спокойно, если не считать трёх стычек хагальских дружинников под водительством Эйрика с разбойниками. Ангмарские отряды ни разу не побеспокоили селян, и это показалось всем хорошим признаком. Фолко долго не мог решиться спросить о Суттунге, а когда набрался храбрости, ему ответили, что ещё несколько месяцев этот неугомонный человек подбивал харстанцев отомстить за обиды и поджечь деревню соседей, после чего всем уходить на север; там, дескать, у него есть настоящие друзья, там они смогут жить свободно и безбедно, под надёжной защитой. Его сначала просили угомониться, грозили даже сдать в Пригорье новому капитану, Дизу; говорили, что Эрстер впал в немилость и был сильно разобижен. Однако Суттунг не стал дожидаться, когда его сородичи потеряют терпение, и в одну прекрасную ночь исчез вместе с семьей и несколькими близкими друзьями, такими же оголтелыми, как и он сам. О них не вспоминали.
Деревенский отряд увеличился вдвое за счёт примкнувших к ним соседей, рассказывал тем временем хоббиту Эйрик. С хорошего осеннего урожая прикупили оружия, кое-что смогли выковать свои местные умельцы. Деревенская дружина достигла почти двух сотен мечей и служит теперь надёжной защитой всей округе.
– Да, кстати! – вдруг хлопнул себя по лбу Эйрик. – Тут ещё один слух о Храудуне прокатился. Он ведь тогда, как помните, бежал.
И вот дня три тому весть поспела: две деревни лигах в тридцати к востоку от нас насмерть поссорились, настоящее побоище учинили, дома пожгли… Говорили, что в одной поселился какой-то чудной старик, вроде чем-то помогавший приютившим его селянам, а их за это невзлюбили почему-то соседи. Знакомое дело! Не иначе, опять Храудун, лиходейщик проклятый! – Эйрик грохнул по столу тяжёлым кулаком. – Эх, поймать бы – да за бороду! Мы бы уж с ним разобрались!
– Вечно ты, Эйрик, в чужие дела лезешь, – укоризненно заметил ему Рогволд. – Зима прошла, разбойников подвыбили, ангмарцам отпор дали. Отписал бы ты лучше шерифу да не проморгал бы сев!
Эйрик побагровел, но сдержался и ничего не сказал.
– Деревня, где он поселился, взяла-таки верх, – продолжал он. – Да на них ополчилась разом вся округа, подтянулась местная дружина, и те, кто остался из горе-победителей, ушли в леса, а там что – только разбойничать. Вот вам и Храудун!
На рассвете, когда они выступили дальше, Эйрик долго провожал их верхами, и Фолко крепко запомнил сказанные вожаком Хагаля слова:
– Тяжело что-то у меня на душе, друг Фолко. Не случайно всё это, и Храудун этот тоже не случайно. Большая кровь будет, помни мои слова, большая кровь…
Отряд двигался на юг по спокойной, надёжно охраняемой дороге. Повсюду начинались полевые работы; весна выдалась дружная. Миновало ещё четыре дня, и перед ними замаячили долгожданные крыши Пригорья.
Все эти дни у Фолко не проходило то лёгкое, уверенное настроение, появившееся у него после удивительного видения Заморья. Он часто и подолгу размышлял над словами Гэндальфа, и чем дальше, тем больше вопросов возникало у него. Почему, если маг не может ничего ему рассказать, зачем Гэндальфу вообще это нужно – беседовать с кем-то из живущих в Средиземье? Может, он выслушивает их рассказы? Но маг его ни о чём не расспрашивал…
Предъявив последний раз подорожную конному патрулю у северных ворот Пригорья, они неспешно втянулись в посёлок. И, конечно же, их руки сами собой направили коней к гостеприимным дверям «Гарцующего Пони».
Ничего не изменилось в знакомой зале, и даже народ, как сперва показалось Фолко, был тот же, что и в тот злополучный вечер, – не хватало лишь людей в зелёном. Немало было выпито пива и спето песен; гномы то и дело затягивали своё знаменитое «За синие горы, за белый туман», люди, в свою очередь, начинали «Сидел король в тот вечер одиноко», и лишь когда сгустился вечер, хоббиту удалось незаметно ускользнуть и отправиться туда, где, как он безошибочно определил, его ждали. Он пошёл в лавку Пелагаста.
Окна лавки были темны, но, когда Фолко негромко постучал в дверь, она неожиданно легко распахнулась. Он ступил в чёрный проём.
