Шаман крепко зажмурился и отступил к краю барьера. Долго думал, часто дышал. Боролся с нежеланием отвечать и наконец открыл рот:
— Я был зол… На себя, на судьбу, на свое гребаное бессилие… — начал он. — Мне было сорок. Ни нормальной работы, ни богатых родственников, ни перспектив. Денег от зарплаты до зарплаты. Трещащий по швам брак… Последние полгода жена бесконечно пилила и устраивала скандалы. Говорила, что я делаю недостаточно. Что я неудачник, не мужик. Что будь у меня хотя бы толика мужества, я бы продал почку или ограбил банк, лишь бы оплатить лечение.
Эстир замолчал. Пару минут вспоминал события прошлого, после чего продолжил рассказ. Говорил тихо и медленно, словно каждое выговоренное слово причиняло ему невыносимую боль.
— В тот день я вернулся домой. Злой, поддатый, разгоряченный очередным скандалом по телефону. «Сделай что-нибудь! Да сделай ты уже что-нибудь!», — всю дорогу кричала она, повторяя эту фразу снова и снова… А я бы и рад… Вот только что я мог? Ни имущества, ни страховки, сплошные долги. И только Салли была единственным лучиком света во всей этой бездне отчаяния. Услышала, как я вошел, и выехала из-за угла на коляске. Она всегда меня встречала. Обнимала и шарила по карманам, проверяя, что я для нее украл. Это был наш с ней секрет. Я всегда что-нибудь приносил. Шоколадку, заколку, губную помаду, платок. Я был ее благородным разбойником. Робин Гудом. Ходил с накладными усами и в смешной шапке-ушанке. Ох, как же она смеялась… — друг на мгновение улыбнулся. — Каждый раз заливалась колокольчиком и подкручивала пальчиками мои смешные усы… «Звоночек» — да, именно так я ее называл. Смотрел в ее счастливые голубые глаза и понимал, что у моей жизни есть смысл… В тот вечер я ничего не принес. Но она не расстроилась. Хрупкая беззащитная она светилась изнутри, будто бы не понимая, что скоро конец… Она хотела показать мне сценку. «Папа, смотри! Посмотри! Ну, пап!..» «Хватит, Салли! Прекрати! Мы оба с тобой знаем, что тебе никогда не стать театральной актрисой!» — раздраженно выкрикнул Глас. Медленно прикрыл глаза и, набрав в легкие воздуха, тяжело выдохнул: — Да. Я это сделал. Разрушил будущее дочери всего одной неосторожно брошенной фразой. А когда опомнился, было уже поздно… — по щекам Эстира потекли горькие слезы. — Я обернулся… взглянул на нее… Такая маленькая, такая печальная… — прошептал он. — Грустно опустила глаза и покатила к себе… Боже… каким ничтожеством… какой мразью я себя почувствовал… Помню, как рванул за ней в комнату… Как встал на колени, крепко обнял и долго шептал: «Сердце мое… сердце мое…». Но тот детский свет пропал… Больше я его не видел.
В воздухе повисла тишина.
— Ровно через неделю ты заказал памятник. Что ты написал на нем?
— «Я обязательно приду на твою премьеру. Только дождись».
Услышав это, я ощутил, как к горлу подкатил комок. Я соболезновал другу. Всей душой.
— Тогда же ты совершил свой самый геройский в жизни поступок, — произнес Диедарнис. — Что ты сделал?
— Нашел в себе силы убрать от виска пистолет, — ответил Глас. — Выбросил его в мусорку и записался на курсы актерского мастерства.
— И последний вопрос: что для тебя самое страшное в жизни?
— Когда твой ребенок тебе больше не улыбается…
Зал снова погрузился в тишину. И ни друзья, ни враги не осмелились ее нарушить. Более того, казалось, сам хозяин «подземелья» впервые за время испытания почувствовал то, что можно было бы назвать состраданием. Глядя на него, я понял, что, вопреки безумию и злобе, ему также были не чужды человеческие качества. Или хотя бы их крупицы.
— «Когда твой ребенок тебе больше не улыбается», — задумчиво повторил титан. Затем исчез и заново материализовался вблизи Белара-старшего. — Или когда отец понимает, что его сын — лишь жалкая пародия на него самого?
Мегалодон покосился на эльфа.
— Скажи Эрдамон, только честно, ибо от этого зависит твоя жизнь. Гордишься ли ты Фройлином? Считаешь ли его достойным преемником?
Как и Эстир, глава Небесного Доминиона болезненно вздрогнул, словно пропустил удар в уязвимое место.
— Нет, — после долгой паузы ответил он. Посмотрел на замершего в шоке сына и, недовольно поморщившись, понурил голову.
По правде говоря, в тот самый миг мне стало его жаль. Не седовласого урода, инициировавшего уничтожение более двухсот тысяч выживших, а его сына. Молодого паладина, выглядящего так, словно для него только что рухнул весь мир. Ведь отец озвучил то, чего в глубине души он так сильно боялся. Признал его недостойным.
— Жизнь взаймы, время в долг… — Диедарнис прошелся вокруг старика. — Приняв решение обзавестись потомком, ты навлек на себя проклятие Хроноса. Распрощался с бессмертием и с того самого дня ощущаешь, как драгоценные минуты стремительно от тебя ускользают. Ты боишься, что не успеешь. Превратишься в глубокого старца и подохнешь в маразме, понятия не имея о том, кто ты и где находишься. В связи с чем я хочу задать тебе последний вопрос: жалел ли ты об этом? О том, что уговорил жену зачать сына?
— Да.
— Хм, мои поздравления, Эрдамон. Полагаю, почетное звание «отец года» достается тебе.
