Нахмурившись, Леон смотрит в сторону: рука в волосах, челюсть сжата до желваков.
Я хватаю ртом воздух: он не просто даёт заднюю, а делает разворот на сто восемьдесят градусов.
— Я думала, мы дружим, — шёпотом выходит из меня, он едва это произнёс, а на душе уже стало пусто.
— Дружбы между мужчиной и женщиной не существует, — хрипло возражает Леон. — Кто-то один всегда будет сдерживаться. Ты имеешь право на меня злиться, Лия. Да, в двадцать три я мог бы себе позволить меньше думать, но я вот такой… состарился ещё в шестнадцать. Не думаю, что смогу наслаждаться жизнью, зная, что многих подвёл.
Грудь разрывает от эмоций и потребности возразить: проорать Леону в лицо, что жизнь одна и он не обязан соответствовать чужим ожиданиям, что эта скучная рыбина Эльвира совершенно ему не подходит и что у него есть ещё минимум лет пятьдесят, чтобы быть несчастным и не стоит начинать так рано. О-о-о, во мне так много слов!
Но я молчу, потому что и сама всю жизнь пытаюсь угодить маме, и потому что с моей стороны будет слишком ничтожно уговаривать Леона выбрать меня.
— Хорошо, — мой тон сухой и нейтральный, как творог из тофу. — Я тебя услышала.
— По поводу ситуации в университете можешь не переживать, — глухо продолжает Леон, глядя мимо моего виска. — Для остальных ты всё ещё находишься под моим покровительством. К тому же многие члены совета к тебе расположены, так что проблем быть не должно.
Мне чудится, что на последней фразе его голос стал жёстче, но это не утешает. В груди тошнотворно ноет, в глазах зудит. Какой же идиот… Они со снежной королевой друг друга стоят: представляю их жизнь в стерильном склепе, секс в миссионерской позе по пятницам и ужины в латексных перчатках. Оба умрут от скуки годам к тридцати. Так им и надо.
— Я тоже думаю, что проблем быть не должно, — чеканю я, до побеления пальцев сжав лямки рюкзака. — Если ты всё сказал, я пойду, а то лекция скоро начнётся.
Не выдержав обращённого на меня взгляда, я разворачиваюсь на пятках и торопливо иду к входной двери. Пальцы колотит мелкой дрожью, губы трясутся. Чёртов октябрь пробрал меня до костей.
Невидящим взглядом уставившись в длинный просвет коридора, я машинально выуживаю из кармана телефон и нахожу номер Петра:
«Привет ещё раз. Если моё участие в статье ещё необходимо — я согласна».
Вынырнув из винного шкафа с двумя бутылками мерло, я ловлю на себе взгляд мамы. Выбившаяся прядь волос прилипла к её лбу, между бровей залегла глубокая складка. Вот уже час она начищает приборы перед традиционным пятничным ужином, на котором, к моему прискорбию, сегодня будут присутствовать Морозов-старший вместе со своей льдинкой-дочуркой.
— Долго возишься, Лия. Доставай поскорее соусники. Гости будут через полчаса.
Молча кивнув, я перекладываю посуду на поднос. Внутри тоскливо и пусто, будто какого-то важного органа недостаёт.
Леон, верный своему слову, увеличил расстояние между нами на пять световых лет. За неделю я всего однажды видела его в университете и дважды — из окна комнаты, когда его машина подъезжала к дому. За четыре минувших дня мы не обменялись даже банальным «привет», не говоря о чём-то большем. Так, разумеется, будет лучше: если уж избавляться от нежелательных волос, то делать это рывком, вместо того чтобы дуть на восковую полоску. Но пока всё равно обидно и больно.
— Что с твоим лицом, Лия? — ворчание в мамином голосе смешивается с тревогой.
— Просто устала, — коротко отвечаю я, переставляя соусники в несуществующем порядке.
Опустившись на стул, мама вытирает лоб тыльной стороной ладони:
— В университете опять проблемы?
— Нет, в университете всё в порядке.
На кухне воцаряется молчание. Повздыхав, мама тяжело поднимается, подходит ко мне и неловко похлопывает по плечу.
— Если тебе есть что рассказать — говори. Мы же не чужие друг другу.
Я киваю, прошелестев:
— Да, конечно.
Ком в горле увеличивается, в глазах печёт. Что я ей скажу? Что, кажется, влюбилась в сына хозяина дома, в чью сторону она даже смотреть мне запрещала? Что Леон прекратил общение после того, как мы с ним целовались, как два напичканных гормонами подростка? Что мне плохо и одиноко, потому что он был единственным человеком, который заботился обо мне и поддерживал?
В лучшем случае мама не поймёт, в худшем — разозлится. Так что проще молчать.
Пламя свечей красиво отражается в бокалах, отполированное серебро аккуратно разложено вдоль тарелок. Гости занимают свои места, обмениваются учтивыми улыбками.
Я торопливо расставляю тарелки, мечтая поскорее спрятаться на кухне. Взгляд упрямо липнет к Леону, который на меня не смотрит. Даже вскользь. Вместо этого он заботливо выдвигает стул для Эльвиры, говоря что-то, отчего она радостно улыбается. Возможно, сообщает, что в сегодняшнем салате совсем мало калорий и она не поправится.
Стиснув зубы, я подхожу к Леону, чтобы налить воды. Он роняет сдержанное «спасибо», не утруждая себя повернуть голову. Будто я — намозолившая глаза официантка, а не девушка, в чью комнату ему так не терпелось попасть ночью.
