— При твоём авторитете и организованной нами медийной поддержке у тебя есть все шансы на победу, — разносится над столом звучный голос Морозова-старшего. — Люди очень недовольны качеством дорог и в целом работой Нарского.
— Люди всегда будут чем-то недовольны, — замечает Вилен Константинович. — Хотя по поводу Нарского я с тобой согласен. Его, на мой взгляд, слишком затянула внешняя политика. А она, как известно, вне компетенции градоначальника.
Убедившись, что тарелки и бокалы наполнены у каждого, я бесшумно выскальзываю из гостиной. На смену язвительности и обиде приходит глухая апатия. Этот ужин — отличное напоминание о том, к каким разным мирам мы с Леоном принадлежим: как много его связывает с семьёй Эльвиры и как мало — со мной.
К десяти вечера гостиная оказывается полностью убранной, а свечи потушены. Дом погружается в сонливую тишину. Мама отправляет меня спать, сама исчезает в прачечной, чтобы разобрать сушилку.
Включив ночник, я падаю на кровать лицом в подушку. Пора признать, что мама была права: не нужно было позволять себе сближаться с ним. Но есть и хорошие новости: моё увлечение Леоном без должной подпитки скоро сойдёт на «нет».
Раздавшаяся вибрация смартфона щекочет ухо. Не поднимая головы, я подношу экран к глазам. Пришло сообщение от Петра.
«Привет 😊 Как прошёл твой вечер? Насчёт статьи не передумала?»
Улыбка невольно трогает мои губы.
«Не передумала. Завтра у меня перерыв между второй и третьей парой. Можем встретиться и всё обсудить».
Ответ приходит моментально.
«Отлично 😊 Предлагаю увидеться в кофейне на территории универа. Там не так шумно».
Отправив лаконичное «ок», я решаю, что разговор на этом исчерпан, однако телефон вибрирует снова.
«Если тебе вдруг захочется поговорить не только о статье, я всегда на связи. Разумеется, как друг».
На ум некстати приходят слова Леона о невозможности дружбы между женщиной и мужчиной, но я раздражённо отмахиваюсь. Какими бы причинами ни руководствовался Пётр, переписываясь со мной в десять вечера, его внимание мне приятно.
И вообще, нужно взять себя в руки и перестать мучиться из-за того, кто пытается не замечать моего существования.
Воздух, пропахший зёрнами и свежей выпечкой, знакомо ударяет в лицо, стоит мне переступить порог кофейни. Раньше я часто здесь бывала, прячась в углу от шепотков и навязчивых взглядов — до тех пор, пока Леон, объявивший себя моим покровителем, не стал таскать меня с собой в университетское кафе, как любимый брелок.
Дверь захлопывается, отрезая собой порывы ветра и уличный гвалт: в большой перерыв в сквер высыпает половина университета — посплетничать и покурить.
Оглядевшись, я вижу Петра, сидящего у окна за тем самым столом, который я всегда обходила стороной, даже когда тот пустовал, — на случай, если какой-нибудь твердолобый придурок вроде Морозова решит, что моя плебейская пятая точка недостаточно хороша, чтобы его занимать.
— Привет, Лия! — при виде меня Пётр встаёт, улыбаясь так радостно, словно я модель из каталога Victoria’s Secret, великодушно согласившаяся прийти на свидание. — Ты отлично выглядишь.
Смущённо застыв, я позволяю ему чмокнуть себя в щёку, это, видно, традиция среди местных — лобызать тех, с кем мало-мальски знаком. Традиция, которой Леон, кстати, пренебрегал. Дважды козёл.
— Эм… спасибо. — Опустив рюкзак на подоконник, я придвигаю к себе стул. — Так что там по поводу статьи? У тебя имеется план?
— Для начала выпей кофе. — Пётр выдёргивает из подставки бумажный стакан и придвигает его ко мне. — Ты же любишь капучино?
Становится смешно, даже несмотря на неловкость: кофейная фортуна, как говорится, повернулась ко мне передом. Утром был капучино от Тимура, в обед — от Петра. Со стороны может показаться, что я — фаворитка студенческого совета.
— Спасибо, — говорю я вслух. — Приятно, что ты запомнил.
— Итак, план на статью такой. — Длинные пальцы Петра с изяществом пианиста начинают порхать по экрану планшета. — Блок первый — личная история. Честный рассказ о том, как ты попала в университет и какими были твои первые впечатления, сравнения с предыдущим вузом допускаются.
— Едва ли моя история попадания сюда годится для университетской газеты, — ехидно замечаю я.
— Расскажи как есть, а спорные моменты можно будет исправить, — советует он. — Блок второй — трудности. Что было для тебя самым сложным в первые недели, подвергалась ли ты давлению?
Взгляд Петра становится многозначительным.
