Покровский храм Марфо-Мариинской обители строился четыре года, и с самого начала Великая княгиня активно занималась вопросом о его будущем виде. Еще в 1907 году она обратилась к Михаилу Васильевичу Нестерову с предложением расписать задуманную церковь, на что художник не только с радостью согласился, но и порекомендовал со своей стороны Алексея Викторовича Щусева в качестве архитектора. «Община во имя Марфы и Марии и храм во имя Покрова при ней, – сообщал М. В. Нестеров одному из знакомых, – воздвигаются на личные средства Великой княгини, и это дело – дело ее души. Вся затея с обеспечением на вечные времена обойдется недешево, а потому на “художества” ассигнована сравнительно сумма небольшая, – а так как моя давнишняя мечта – оставить в Москве после себя что-либо цельное, то я, невзирая на скромность ассигновки, дело принял (к искреннему удовольствию Великой княгини). А, приняв его, естественно, и отдался этому делу всецело. На днях представлялся Великой княгине в Москве… Представил предварительные свои планы, которые были все приняты с самым лучшим чувством».
Елизавета Федоровна не случайно выбрала именно М. В. Нестерова. Хорошо зная его творчество и высоко ценя духовную составляющую его работ, она к тому же несколько лет могла любоваться одним из произведений художника, висевшим в ее доме. Картиной, которую очень любила. В 1897 году это полотно под названием «Христова невеста» приобрел на выставке Великий князь Сергей Александрович, всегда восторгавшийся талантом автора. Работа и поныне считается одной из важнейших, этапных в творчестве художника. Правда, сегодня нам больше знакомо совсем другое, более позднее, но названное точно так же произведение Нестерова, а экземпляр начального варианта из великокняжеской коллекции бесследно пропал. «Христова невеста» (или «Девушка-нижегородка») – работа широко известная. Не секрет, что художник создавал картину под впечатлением ранней кончины своей супруги, придав изображенной на картине девушке черты ее лица. Все произведение проникнуто тоской, одиночеством, отрешенностью. В центре – юное, нежное создание в темно-синем сарафане и таком же платке. Ясно, что это не монахиня, но тогда почему же Христова невеста? А потому, что она уже не принадлежит сему миру – все ее мысли и чувства далеки отсюда, вся ее душа во власти Бога, и хотя постриг еще не состоялся, земная суета больше не тревожит ее сердце… Переселившись после гибели мужа в Николаевский дворец, Елизавета Федоровна перевезла туда и картину Нестерова, ставшую особенно созвучной ее собственному мироощущению.
Работы по возведению церкви продолжались. «Мы с Щусевым, – вспоминал Нестеров, – призваны были осуществить мечту столько же нашу, как и Великой княгини… В алтаре, на апсиде храма предполагалось изображать “Покров Богородицы”, ниже его – “Литургию Ангелов”. На пилонах по сторонам иконостаса – “Благовещение”, на северной стороне – “Христос с Марфой и Марией”, на южной – “Воскресение Христово”. На большой, пятнадцатиаршинной стене трапезной или аудитории – картину “Путь ко Христу”. В картине “Путь ко Христу” мне хотелось досказать то, что не сумел я передать в своей “Святой Руси”. Те же толпы верующих, больше простых людей – мужчин, женщин, детей – идут, ищут пути ко спасению. Слева раненый, на костылях, солдат, его я поместил, памятуя полученное мною после моей выставки письмо от одного тенгинца из Ахалциха. Солдат писал мне, что снимок со “Святой Руси” есть у них в казармах, они смотрят на него и не видят в толпе солдата, а как часто он, русский солдат, отдавал свою жизнь за веру, за родину, за эту самую “Святую Русь”… Иконостас я хотел написать в стиле образов Новгородских. В орнамент должны были войти и березка, и елочка, и рябинка. В росписи храма мы не были солидарны со Щусевым. Я не намерен был стилизовать всю свою роспись по образцам старых псковских, новгородских церквей (иконостас был исключением), о чем и заявил Великой княгине. Она не пожелала насиловать мою художественную природу, дав мне полную свободу действий».
