Страшные события в Ильинском стали для Сергея не просто ударом. Это была настоящая катастрофа. Великий князь распорядился наглухо закрыть дверь той комнаты, где скончалась бедная Александра. Отныне туда никто не должен был заходить, там все оставалось так, как было в тот трагичный момент. Место и даже время несчастья запираются, словно в ловушке. Но боль не проходит. «Я никогда не воображал себе, что это будет так невыносимо тяжело, – признался Сергей другу Константину, – что удваивает все страдания, – это жить здесь в Ильинском, где происходил весь этот шестидневный ад, – все здесь об этом напоминает, и мы фатально привязаны к этому месту, ибо маленького нельзя будет перевезти ранее двух недель. Безвыходное положение Павла, его разбитое счастье, разбитая жизнь – это невыносимо, рой самых дурных мыслей бродит у меня в голове, и, увы, ничто мне не поможет; молюсь, молюсь, а не чувствую облегченья. Когда baby, показывая на фотографию Аликс, кричит: “Мама, мама!” – у меня сердце разрывается, и я убегаю из комнаты… Что могу я говорить Павлу? Ничего! Можно только ужасаться его страшному положению и мучиться с ним». Видя страдания близких и также горько оплакивая Аликс, Елизавета писала императрице: «Ее земная участь была сплошным счастьем, так что мы не вправе желать ее возвращения, хотя жизнь без нее и ужасна – бедные дорогой Павел и мой драгоценный муж. До сих пор не верится, что мы больше не увидим ее славной улыбки, не услышим веселого смеха, который до самого дня ее ужасной болезни освещал нашу счастливую жизнь в Ильинском».
Только одно обстоятельство помогло взять себя в руки: новорожденному мальчику, задержавшему отъезд из имения, требовался особый уход. Слабый, недоношенный младенец стал центром внимания, смыслом продолжающейся жизни. Все заботы о малыше Сергей взял на себя, и нежные отцовские чувства вдруг раскрылись в его душе, не знавшей ранее этого счастья. Самые важные процедуры он не доверял никому. Когда врачи прописали мальчику теплые бульонные ванны, Великий князь сам купал в них племянника, предварительно измерив температуру жидкости.
29 октября младенца крестили и нарекли именем Дмитрий. Восприемницей стала, конечно, тетя Элла. Решено, что в ближайшее время малыш и его сестра будут жить в семье Сергея Александровича и Елизаветы Федоровны – так лучше для всех. В московском доме генерал-губернатора срочно приготовили детские комнаты: для Марии – на втором этаже, для Дмитрия – на четвертом. Трогательные создания принесли с собой новые, незнакомые, но такие приятные хлопоты.
Однако беда, как известно, не приходит одна. Через шесть месяцев после кончины Аликс в Москве получили известие о тяжелом состоянии Людвига Гессенского. Он перенес инсульт, и Елизавета с мужем немедленно отправились в Дармштадт, где едва успели проститься с умирающим герцогом. Какое-то время казалось, что больному лучше, он узнал дочь и зятя, приподнялся, протянув руку, хотя и не мог говорить. Но через три дня его состояние резко ухудшилось, и 1 марта в третьем часу ночи отец Елизаветы Федоровны тихо скончался.
Теперь она осталась круглой сиротой. Навсегда ушли в прошлое былые годы семейного благополучия, родительского тепла, прежних радостей и печалей. Отчий дом лишился хозяина, а брат и младшие сестры потеряли главную опору. Элла же простилась не только с отцом, она окончательно расставалась с тем прежним миром, где росла и воспитывалась, где получила первые представления об окружающей жизни, где всегда ощущала любовь и где предавалась мечтам. Этот мир исчез в тот же календарный день, что ровно одиннадцать лет назад сделал сиротой и Сергея, и, возможно, столь знаковое совпадение в очередной раз говорило о тесной связи их судеб, о взаимном предназначении. Но в те дни Елизавета больше размышляла о том, что отец так и не понял ее духовного выбора, не благословив переход в православие. Горько и печально…
Великого герцога похоронили в парке Розенхёэ, рядом с женой Алисой. Сергей Александрович сразу после этого уехал в Москву, где было много дел, а Елизавета Федоровна еще на несколько дней осталась, чтобы полностью прийти в себя, а также успокоить всех близких, и особенно сестру Алики, которую теперь чаще называли Аликс. «Бедняжечка Аликс, – писала Великая княгиня императрице Марии, – совсем убита горем, и я не уезжаю в основном из-за нее, а то она останется совсем одна… Все вели себя спокойно и мужественно, но сердце разрывается от их отчаяния. Ты знаешь, как мы все любили папа, что это было за прекрасное, благородное, любящее сердце».
Подольше остаться и поговорить с младшей сестрой заставляла еще одна причина, о которой Елизавета ни словом не обмолвилась. Это была их личная тайна, известная только четверым посвященным. Тайна важная и судьбоносная.
