Воздушный, едва уловимый образ Елизаветы попытался запечатлеть в своих работах знаменитый скульптор Павел Трубецкой. В мае 1898 года он трудился над небольшим мраморным изваянием Великой княгини, позировавшей ему два раза в день, и постоянно что-то исправлял или менял. Вдохновленный красотой модели, Трубецкой одновременно исполнил и живописный портрет Елизаветы, применив технику пастели. «Похожий и талантливо сделанный», – отметила Великая княгиня. Художник изобразил ее в профиль, в легком голубом платье, обнажающем плечи, и с белой, напоминающей облако накидкой. Свойственный автору импрессионизм позволил передать хотя бы частицу той волшебной ауры, что окружала Елизавету Федоровну, того поистине неземного света, который излучал весь ее облик.
Она выделялась в любом обществе, в любой обстановке. И запоминалась раз и навсегда. «Я так и вижу ее такой… – вспоминал бывший французский посол в России М. Палеолог, – высокой, строгой, со светлыми глубокими и наивными глазами, с нежным ртом, мягкими чертами лица, прямым и тонким носом, с гармоническими и чистыми очертаниями фигуры, с чарующим ритмом походки и движений. В ее разговоре угадывался прелестный женский ум – естественный, серьезный и полный скрытой доброты». Примерно в то же время с уже овдовевшей Елизаветой Федоровной познакомился художник М. В. Нестеров. «Великая княгиня, – признается он, – с первых же слов очаровала меня своим прекрасным, ясным лицом, простотой, оживленностью… Речь Великой княгини была живая, горячая, нередко с юмором. У нее были любимые словечки, одно из них – “мало-помалу” – я слышал часто. Говорила Великая княгиня с английским акцентом и почти свободно. Беседы с Великой княгиней оставляли во мне впечатление большой душевной чистоты, терпимости. Нередко она была в каком-то радостном светлом настроении. Когда она шутила, глаза ее искрились, обычно бледное лицо ее покрывалось легким румянцем».
Елизавета была самой заметной и привлекательной среди первых европейских красавиц. «Наша Великая княгиня была хороша и красива как день! – восхищалась ею Зинаида Юсупова на лондонских праздниках 1897 года в честь «бриллиантового» юбилея королевы Виктории. – Вообще она самая красивая из всех здешних принцесс, и наше сердце радуется». Далекие от придворных кругов простые европейцы выражали чувства более непосредственно, а порой и необычно. «Однажды в Венеции, – вспоминал брат Елизаветы Федоровны, – я видел на рынке, как многие люди побросали свои товары и шли за ней в восхищении».
В Италии произошел и другой примечательный случай. Как-то раз, гуляя по Флоренции, Сергей и Елизавета повстречали местного крестьянина. Увидев Великую княгиню, прохожий остановился как вкопанный и, не скрывая восторга, воскликнул: «Божья дочь!» «Вот любезный», – заметил про себя Сергей Александрович, явно польщенный таким неожиданным комплиментом жене. Но в бесхитростных словах флорентинца можно найти и нечто большее – с первого взгляда ему, совсем неискушенному человеку, открылась не только внешняя, но и внутренняя, духовная красота Елизаветы, и в самой краткой форме он смог выразить то, на что у других тратились длинные фразы.
Единство внешнего и внутреннего почувствовал в Елизавете и Великий князь Константин Константинович. «Она так женственна; я не налюбуюсь ее красотой… – записал он в дневнике. – Под такой прекрасной наружностью непременно должна быть такая же прекрасная душа». Вскоре эта не дававшая ему покоя мысль обернулась знаменитым стихотворением, вышедшим из-под его пера:
