К тому времени Елизавета Федоровна успела многое узнать об этом удивительном человеке, молитвеннике и чудотворце, давно считавшемся святым в русском народе. Супруг рассказывал ей и о том, как почитала память отца Серафима покойная императрица Мария Александровна, приобщившая к этому и детей, о том, какой чудесной помощи Божиего угодника была удостоена их семья. Дивная история! В середине сентября 1860 года императрица готовилась разрешиться от бремени. Роды (на свет появится Павел) предполагались трудные, и близкие беспокоились. В те же дни тяжело занемогла ее дочь Мария, врачи поставили пугающий диагноз – у шестнадцатилетней девочки грудная жаба, то есть стенокардия. Во дворце становилось все тревожнее. 21 сентября в десять часов вечера фрейлине А. Ф. Тютчевой доложили о приходе монахини Дивеевской обители Лукерьи Васильевны. Прослышавшая о беде инокиня принесла полумантию батюшки Серафима и поведала о творимой по молитвам к нему помощи. Сам батюшка Серафим часто молился, покрытый этой полумантией, была она на нем и в последний день его земной жизни. Теперь же святыню хранил хорошо знавший Саровского чудотворца старец О. Назаров, настоятель дворцового храма в Гатчине, от которого ее и привезла матушка Лукерья.
Как только Великую княжну покрыли священной реликвией, состояние больной заметно улучшилось, дыхание выровнялось, а уже 23 сентября Мария встала с постели. Однако вскоре тяжелый недуг поразил вдовствующую императрицу Александру Федоровну, и 19 октября стало ясно, что дни ее сочтены. Срочно примчавшийся из Варшавы в Царское Село Александр II сам возложил Серафимову полумантию на тело страдалицы. И волнение больной улеглось, императрица успокоилась, смогла попрощаться с детьми и тихо оставила этот мир на следующий день без лишних мук и страданий. С тех пор чудотворная святыня принадлежала Великой княжне Марии, исцелившейся ее благодатной силой. Но когда в связи с замужеством Мария уехала в Англию, полумантию оставила у себя ее мать – императрица Мария Александровна, после кончины которой реликвия стала собственностью Сергея Александровича.
Великий князь относился к этому сокровищу с благоговением, но прекрасно понимал, что не может, не имеет права постоянно скрывать его от людей. Еще до отъезда в Саров, заботясь о том, чтобы москвичи, не имеющие возможности участвовать в прославлении святого, смогли приобщиться к столь великой радости, он распорядился выставить хранившуюся у него реликвию для всеобщего поклонения в Успенском соборе Кремля.
Поезд не спешил. Останавливались в Коломне, задержались в Рязани, где была торжественная встреча. Вечером полюбовались красивым закатом и на следующее утро, 17 июля 1903 года, в одиннадцать часов прибыли в Арзамас. Здесь, в специальном шатре Августейших паломников встретили депутаты дворянства, земства, городов и крестьян Нижегородской губернии. Далее отправились в экипажах по хорошей, но очень пыльной дороге. Елизавета Федоровна, давно привыкшая к таким условиям в поездках, не обращала на них внимания. Куда привлекательнее были проезжаемые села и стоявшие вдоль пути крестьяне. «Как много красивых и здоровых впечатлений, – напишет Елизавета старшей сестре. – Мы ехали шесть часов в экипажах до монастыря. По дороге в деревнях красивые, здоровые люди были живописны в ярко-красных сарафанах и рубахах». На границе Тамбовской губернии ожидала новая официальная встреча от представителей всех сословий, причем крестьянки, как русские, так и мордовские, выделялись яркими праздничными нарядами. В шесть часов вечера под колокольный звон въехали в Саровскую обитель.
«Ощущалось какое-то особое чувство при входе в Успенский собор и затем в церковь Св. Зосимы и Савватия, где мы удостоились приложиться к мощам святого отца Серафима», – записал в дневнике Николай II. Те же эмоции овладели и Елизаветой Федоровной. Выразить словами их было трудно, но с первых же минут пребывания в Сарове они не оставляли Великую княгиню, постоянно усиливаясь. Расселение вместе с Сергеем, Аликс и Ники в доме, окруженном толпой богомольцев, семейный обед у императрицы Марии Федоровны и даже вечернее посещение храма – все отошло на второй план, уступив место предчувствию чего-то особенно важного, великого, светлого. Чего-то незнакомого, еще невиданного и вместе с тем такого близкого по духу.
