Хансдон, в отличие от Ноллиса, жил не в простом доме, а в Сомерсет-хаусе, величественном особняке на берегу Темзы между Арундел-хаусом и Дарем-хаусом. В его опочивальне пахло хуже, чем в моей, поскольку запахи болезни мешались с речными миазмами, и слуги пытались скрыть и то и другое, поджигая пучки ароматических трав. Вонь в итоге стояла такая, что мутить начинало еще на пороге комнаты.
Хансдон полулежал на роскошной резной кровати с газовым летним пологом – таким тонким, что он трепыхался от малейшего движения воздуха и практически не скрадывал свет. Волосы его казались белее льняных подушек, которыми он был обложен, и всегда румяное лицо его сейчас тоже было совершенно белым. Он с трудом дышал; при каждом вздохе в груди у него что-то свистело и клокотало.
Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня:
– Королева у моей постели. Это настоящее достижение. Жаль, моя семья не сможет поместить его в рамку.
– Зато вот это сможет, – сказала я и сделала сопровождавшему меня слуге знак открыть ларчик, который тот нес.
Внутри лежали одеяния и патент, провозглашавший его графом, который я спешно для него составила. Я положила все это в изножье кровати.
– Мой дорогой кузен, я жалую вам титул графа – графа Уилтшира.
Он хмыкнул – эту его манеру хмыкать я знала отлично и ожидала, что следом услышу ругательство. Однако он лишь молча покачал головой.
– Мадам, если вы не считали меня достойным этой чести при жизни, значит я не стану считать себя достойным ее по смерти.
– Что? – переспросила я, совершенно такого не ожидая.
– То, что я сказал. Раньше я с радостью принял бы этот титул, но теперь уже слишком поздно.
«Так что, если вы откладываете что-то до тех времен, когда вам исполнится восемьдесят, – не откладывайте, сделайте это прямо сейчас!» Ноллис был прав. Мудрость умирающего. Так, может, он был прав и относительно Роберта?
– Простите, дорогой кузен. Вы всегда были ее достойны. Это я не видела очевидного.
– Да, иной раз вы были слепы, – отозвался он. – Редко в том, что касалось людей. Чаще в денежных делах или относительно обороны. Но это, дорогая королева, не тема для обсуждения на смертном одре. Мне следовало бы молиться. Приведите ко мне священника. Или хотя бы кого-нибудь, кто прочитает надо мной молитву!
– Я исполню эту обязанность, – сказала я. – Кто-нибудь, дайте мне Библию!
Кэтрин дрожащими руками протянула мне свой псалтырь.
Я взяла его и обнаружила, что он заложен на девяностом[21] псалме. Я принялась медленно читать слова, пропуская каждое из них через себя:
Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи.
Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает.
Мы теряем лета наши, как звук.
Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим.
Я поежилась и поймала на себе взгляд Хансдона.
– Да вы хуже священника. Почитайте мне что-нибудь хорошее или уходите.
Следующий псалом оказался более подходящим.
Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое.
– Так-то лучше, – буркнул он. – Даже долгой жизни мало. Но он все же по возможности держит слово, ибо не можем же мы жить вечно.
Дверь приоткрылась, и в опочивальню на цыпочках вошла его будущая вдова. Это была маленькая, похожая на тень женщина, хрупкая, несмотря на многочисленные роды, и неземная в сравнении с приземленным мужем. Она обняла Кэтрин, поклонилась мне и скользнула к мужу. Следом показался их старший сын Джордж, с сонными глазами. Он отличался любвеобильностью, свойственной всем Болейнам. Скоро ему предстояло стать бароном Хансдоном вместо отца. Он подошел к постели и встал рядом с матерью. Пора было оставить семью наедине. Я наклонилась и коснулась лба умирающего, зная, что больше не увижу этих скептических и мудрых глаз.
– Прощай, – только и смогла вымолвить я, – мой верный друг и слуга.
То было прощание с тем, кто мальчиком жил под одной крышей с моей матерью, с одним из немногих оставшихся из числа тех, кто знал ее; с тем, кто так хорошо защищал мое государство от врагов.
