Я распорядилась, чтобы ему устроили государственные похороны в Вестминстерском аббатстве. Сама я на них не присутствовала, но мне все рассказали. Там были все атрибуты – затянутые черным крепом дроги, трубачи, знаменосцы, чиновники в траурных плащах, – хотя улицы, по которым траурная процессия прошествовала из Сомерсет-хауса к Стрэнду, были непривычно безлюдны. Жара, бессилие и не ослабевавшее речное зловоние заставили многих перебраться в загородные поместья. Те, кто оставался в городе, разумеется, присутствовали, но их ряды заметно поредели, в особенности с учетом того, сколько отправилось в поход на Кадис.
Сесилы, отец и сын, были на церемонии. Сесил-старший с трудом доковылял до своего места, опираясь на крошечного сына, так что тот с трудом удерживал равновесие. Совершенно очевидно было, что вскоре старый Сесил вернется сюда, только на этот раз, увы, повезут уже его. Были там и Бэконы, демонстративно устроившиеся подальше от Сесилов. Джон Ди и молодой граф-колдун, его протеже, тоже присутствовали, как и мой дальний родственник Томас Сэквилл, лорд Бакхерст, снискавший за свою легендарную скупость оскорбительное прозвище Лорд Кубышка.
Гроб украшал только баронский герб; Хансдон мог бы сойти в могилу графом, но, упрямый до конца, он приказал унести плащ и патент, чтобы не поддаться искушению.
Архиепископ Уитгифт отслужил заупокойную, затем гроб отнесли в капеллу Иоанна Крестителя, где Хансдон заранее построил себе склеп и надгробный памятник. За гробом двойной колонной шли члены труппы «Слуги лорд-камергера» с рукописями сыгранных ими пьес, которые намеревались положить в могилу своего покровителя. Где-то там, в этой кипе, был и «Сон в летнюю ночь», обреченный гнить в могильном мраке. Я очень надеялась, что пьеса останется жить на сцене, ибо ее место было под открытым небом, на воздухе, который она так горячо воспевала.
Похороны остались позади, рабочие шкафы Ноллиса и Хансдона были разобраны и пусты, и я ощущала полное одиночество как в рабочем смысле, так и в личном. От Кэтрин свое настроение я изо всех сил скрывала, стараясь быть ей опорой; трезвомыслящая и рассудительная Марджори тоже помогала держаться.
«Не все сгинуло, не все поглотил мрак», – настойчиво напоминала я себе.
Тем больше у меня причин ценить тех, кто до сих пор был рядом. Старый Уильям Сесил угасал, но я настаивала, чтобы он продолжал работать на меня, как будто это могло неким магическим образом сохранить его. А может, я надеялась сохранить себя? Когда мои фрейлины уходили, я оставалась одна, подносила к лицу зеркало и в мягком свете из северного окна видела то, что придворным живописцам не дозволялось изображать на моих портретах. Лицо, лишенное облагораживающего обрамления волос, шляпы и украшений, избороздили морщины, по обеим сторонам от носа и губ залегли глубокие складки. Губы, от природы тонкие, по краям пошли сеточкой крохотных заломов, как будто силились оставаться закрытыми. Мои зубы – я старалась их не показывать. Я научилась улыбаться так, чтобы они были более-менее прикрыты. У меня всегда была белоснежная кожа; она до сих пор оставалась светлой, но цвет лица стал тусклым и безжизненным. Розы на щеках расцветали теперь благодаря румянам, а не крови, в них пульсирующей. Мне шел шестьдесят третий год. У астрологов он считался переломным, опасным. Когда осенью мне исполнится шестьдесят три и, следовательно, начнется шестьдесят четвертый год моей жизни, можно будет считать, что опасный период благополучно преодолен. Глупо было бы ожидать, что это не отразится на моем лице. Да и стать снова молодой я не хотела бы. Но стать старухой? Нет!
Лето выдалось кошмарное, уже третье кряду. Чудовищная жара чередовалась с ливнями и потопами. Всходы, не успев толком приняться, погибали на раскисших полях. Этой осенью нас ждала нехватка провизии; за три года все чудом сохранившиеся запасы подойдут к концу. Нужно было изыскивать где-то хлеб. Но где? Весь католический мир будет с радостью смотреть, как мы погибаем с голоду, так что надежда оставалась лишь на протестантские страны вроде Германии и Швеции. Но, по слухам, у них самих был недород. Я разослала просьбы, предложила даже отправить грузовые корабли, но ответов пока не получила.
Проснувшись однажды утром под стук дождя за окном – опять! – я почувствовала отчаяние. Перед глазами стояли лица умирающих Ноллиса и Хансдона, усиливая ощущение безысходности. Лестер, Уолсингем, Дрейк, Хокинс – все, кто помогал мне нести бремя забот о королевстве, ушли, и я едва держалась на ногах под его тяжестью.
А потом внезапно в голове прозвучали слова из Книги Самуила: «И сказал Господь Самуилу: доколе будешь ты печалиться о Сауле, которого Я отверг, чтоб он не был царем над Израилем? Наполни рог твой елеем и пойди; Я пошлю тебя к Иессею Вифлеемлянину, ибо между сыновьями его Я усмотрел Себе царя».
