Весна была уже в полном разгаре.
– Я сегодня еще не выходил, – сказал он, с усилием поднимаясь на ноги. – Но прогулка пойдет мне на пользу.
Мы вместе спустились по лестнице в обнесенный стенами садик, нежившийся в лучах весеннего солнца. В центре росла старая вишня, а под ней стояла скамейка. Несколько гладких лоснящихся кошек, дремавших в тенечке, при нашем приближении лениво раскрыли глаза и, зевая, принялись потягиваться.
– Бездельницы, – пожурил их отец. – Вы почему мышей не ловите? Зря только вас кормлю.
Я наклонилась и погладила ближайшую ко мне кошку. Та в ответ оглушительно замурлыкала.
– Возможно, дни, когда они могли ловить мышей, остались позади, – сказала я и немедленно прикусила язык. – Или им просто больше нравится нежиться в саду. Расскажите, отец, что теперь должно зацвести?
– Я точно не знаю. Прошлой осенью садом занималась твоя сестра Анна.
– Смотрите, тут вот ландыши и белые фиалки. А тут пробивается турецкая гвоздика. У вас будет душистая кайма.
– Мои розы прекрасно пережили зиму, – сказал он, направляясь к изгороди, вдоль которой они были высажены. – Все алые.
– И ни одной красно-белой тюдоровской? – поддразнила я.
Подобные розы существовали в воображении художников, но в природе не произрастали.
– Нет, только алые – в память о первом особняке, который пожаловал нам Джаспер Тюдор, дядя Генриха Седьмого, в обмен ровно на одну алую розу на день летнего солнцестояния.
Он ласково погладил колючие стебли.
– Когда это было?
Раньше его рассказы навевали на меня скуку, теперь же мне хотелось их слушать и слушать.
– В тысяча пятьсот четырнадцатом. Мне тогда было три года. Клянусь, я помню это, потому что мои родители на радостях расставили розы по всему дому. В любом случае запах алых роз всегда вызывает в памяти чудесные подарки. Мне нравится чувствовать их аромат, доносящийся в июне сквозь открытые окна.
Если в 1514 году ему было три, значит сейчас восемьдесят пять. Поразительно!
– Я не одобряю манеру душиться, но, если уж кому-то непременно хочется, чтобы от него чем-то пахло, пусть это будут розы! – Он улыбнулся.
Я лично предпочитала тяжелые мускусные ароматы Востока, но спорить не стала и лишь кивнула. Моя мать, подчиняясь его суровым пуританским воззрениям, духами не пользовалась никогда. Моя мать… умершая почти тридцать лет тому назад. Я вдруг подумала, как одиноко, должно быть, приходилось отцу все эти годы, и мне стало стыдно, что подобная мысль пришла мне в голову только сейчас. На глазах выступили слезы. Я была так поглощена собой, что ничего вокруг не замечала. А теперь внезапно кое-что увидела, и это было ослепляюще.
Зрение отца уже подводило, и он не заметил моих слез. Я поспешила их утереть.
– Что ж, ты получила, что хотела, – произнес он внезапно.
– Да? – растерялась я, не понимая, о чем он говорит.
– Я имею в виду контрнаступление против Испании. Мой внук отличится в бою и наконец-то будет счастлив.
– Он будет командовать не единолично, а вместе с лорд-адмиралом, – напомнила я. – К тому же есть еще Рэли с его эскадрой, который горит желанием реабилитироваться в глазах королевы. Это будет непросто.
– Как и все в жизни, – заметил он. – Только не говори, что у тебя были иллюзии.
– Отец… как вы жили все эти годы, без мамы, холостяком? Было трудно?
Вот о чем я хотела с ним поговорить, а не о походе на Кадис.
– Разве я не сказал, что в жизни вообще просто не бывает? Я не слишком жалую католиков, но Томас Мор был прав, когда говорил, что на небо на перине не вознесешься.
Ну конечно. Разумеется. Его поддержкой и опорой была религия. Теперь он смотрел на меня с разочарованием. Я выдала себя этим вопросом.
– Летиция, если бы ты только понимала, какое утешение дает истинная вера, то нашла бы довольство, которое всегда искала. Ты была строптивым ребенком, но я знаю, это потому, что тебе в жизни всегда недоставало самого важного. Мы растили тебя в вере, но… у Бога нет духовных детей. Веру нельзя передать, ее можно только принять самостоятельно. Так Иакову пришлось самому бороться с Богом, чтобы познать Его. Просто быть внуком Авраама недостаточно.
Я мгновенно утратила к разговору всякий интерес. Мои уши и разум замкнулись. Ни Авраам, ни Иаков меня не волновали. Ни в детстве, ни теперь. Эти истории, которые поддерживали его, для меня ровным счетом ничего не значили. Я предпочитала популярные исторические пьесы, в которых показывали, как реальные люди из недавнего прошлого принимали решения и к чему эти решения приводили. Это было куда ближе к жизни и куда лучше описывало мой мир.
– Ваш родной внук, мой сын, похоже, имеет куда более крепкую связь с Богом.
Одной из множества граней личности Роберта, которую он проявлял время от времени, была истовая религиозность, выражавшаяся в постах и в экстравагантных способах продемонстрировать раскаяние. Надолго его, впрочем, никогда не хватало.
– Похоже? «Похоже» – равнодушное слово. Оно означает, что связь невозможно определить.
Он покачал головой и, проковыляв к скамье, с облегчением на нее опустился.
– Отец, никому не дано заглянуть в чужую душу, – произнесла я высокопарно.
