– Не много, – отозвался Саутгемптон. – Сезон выдался довольно скучный. Пьеса про итальянских недорослей, которые покончили с собой, имела большой успех. Народ валом валит в театр, чтобы ее посмотреть. Зрителям нравится, когда красота обречена на гибель, особенно если все это происходит по ошибке. Ну а больше ничего выдающегося.
– Это же пьеса Шекспира?
– Да. Но он недолго радовался ее успеху. У него умер сын, и он уехал обратно в Стратфорд. Вернулся он оттуда совершенно другим человеком.
Его сын! Я знала только, что у него трое детей, но ни как их зовут, ни сколько им лет, мне было неизвестно. Он наотрез отказывался говорить о них.
– Сколько ему было лет? – спросила я как можно небрежнее.
– Одиннадцать. – Кристофер впился в меня взглядом. – Его звали Хамнет.
– Странное имя, – заметил Фрэнсис.
– Дочерей зовут Сюзанна и Джудит. Тут без затей.
Хамнет. Сюзанна. Джудит. Теперь они для меня воплотились. И я совсем ничего не могла сделать, даже послать ему письмо с соболезнованиями. Даже если бы я не беспокоилась о том, что Кристофер меня поймает, Уилл ничего от меня не примет.
– Это очень грустно, – сказала я.
Мне доводилось терять как малыша – моего сына от Лестера, – так и взрослого сына. Каждый раз было больно по-разному, но потеря любого ребенка почти невыносима. Мы не должны хоронить своих детей.
– О, он напишет об этом стихотворение или пьесу, – легкомысленным тоном произнес Чарльз. – По крайней мере, сможет извлечь из этого хоть какую-то пользу.
– Это бессердечное высказывание может исходить только от человека, которому никогда не доводилось терять ребенка, – сказала я.
– Я не хотел, чтобы это так прозвучало, – отозвался он. – Я думаю, что поэты наделены счастливой способностью обращать свое горе в нечто такое, что будет жить долго и говорить с другими, вот и все.
– Люди уделяют поэтам слишком много внимания, – произнес Кристофер с явственно различимой угрозой в голосе. – Я имею в виду некоторых людей.
– Если вы имеете в виду меня, – отозвался Саутгемптон, – я горд быть покровителем поэтов. Как богатые толстяки финансируют турниры, так и я, который не может написать ни строчки, поддерживаю тех, кем восхищаюсь и кто способен на то, что мне недоступно.
Умный ход. Спасибо, Саутгемптон. Может, ты и не завсегдатай турниров, но, как защитить честь дамы, точно знаешь.
Кристофер рассмеялся, но глаз от моего лица не отвел.
Я поспешно удалилась, сказав, что присоединюсь к женщинам. Мне хотелось избежать пугающего внимания Кристофера, кроме того, в последнее время мне крайне редко доводилось видеться с Пенелопой. Ради нее я готова была потерпеть даже старую леди Бэкон, которая могла бы по праву носить звание одной из самых высокомерных дам в стране.
Они чопорно сидели в гостиной, где было даже относительно тепло. Тут был довольно большой по сравнению с комнатой камин, который хорошо ее прогревал, так что пальцы совсем не мерзли. Идеально для шитья. Все захватили с собой рукоделие, и Фрэнсис, склонив темноволосую голову над пяльцами и высунув кончик языка, старательно клала шов. Леди Бэкон держала свою вышивку на вытянутой руке, поскольку вблизи ничего не видела, и решительно тыкала в нее иглой. Елизавета Вернон держала пяльцы так, что неоконченная часть вышивки красиво ниспадала вокруг ее коленей. Моя Пенелопа мрачно смотрела на свое рукоделие. Она никогда не была сильна в так называемых женских искусствах – шитье, игре на лютне и танцах. Впрочем, в настоящих женских искусствах – тех, что весьма ценят мужчины, – она более чем преуспела.
Леди Бэкон повернула ко мне голову на тощей, как у стервятника, шее.
– Значит, вы решили присоединиться к нам, – произнесла она таким тоном, как будто порицала меня за это. – Что, довольно с вас мужчин?
– Этих конкретных мужчин в этот конкретный раз – да, – отвечала я. – Слишком уж много политики.
Кроткое женское возмущение. Я покачала головой, как будто все это было для меня чересчур.
– Боюсь, я не захватила с собой рукоделия, – улыбнулась я и с виноватым видом развела руками (шить я терпеть не могла).
– Вот, – сказала леди Бэкон, – можете помочь мне с этим.
Она сунула мне в руки жесткий кусок материи и плюхнула поверх еще несколько мотков ниток.
– Разумеется, – пробормотала я, трогая желтую, темно-зеленую и кремовую нити: вышивать предполагалось лилии. – Добрый вечер, мои дорогие.
Я глядела на сидящих кружком женщин. Вот они, главные героини моей жизни: моя дочь, жена моего сына и моя замена в постели бывшего любовника.
– Добрый вечер, матушка, – сказала Пенелопа, и по ее пухлым губам скользнула улыбка.
Такой довольной я никогда еще ее не видела. Очевидно, жизнь с Чарльзом Блаунтом в открытую пошла ей на пользу. Она ушла от богатого барона Рича, которому родила шестерых детей и с которым никогда не была счастлива, к мужчине, не имевшему в то время даже рыцарского достоинства.
«Наверное, это любовь», – подумалось мне.
Своим наметанным взглядом я видела, что она беременна. Этот ребенок был зачат в страсти, а не по обязанности.
