– Для меня огромная радость с тобой встретиться и отметить, что ты так хорошо выглядишь, – сказала я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали жалобные нотки.
Матерям всегда хочется видеть детей, даже выросших, но если мы станем говорить об этом вслух, то отпугнем их.
– И вас, Фрэнсис. Мы проходим мимо друг друга в Эссекс-хаусе, но возможность посидеть вместе выдается нечасто.
– Воистину так. Лондон жутко суетливый, а тут так хорошо, так спокойно.
Она всегда питала слабость к Уонстеду и даже любила Дрейтон-Бассетт – воплощение скуки, – так что с ее стороны эти слова вовсе не были данью вежливости.
– А вы, Элизабет? Может быть, расскажете, что новенького при дворе?
Наверняка же есть специальное слово для обозначения твоей преемницы в роли любовницы одного и того же мужчины?
– Да ничего особенного не происходит, – отвечала она. – В последнее время мысли королевы так сильно заняты слухами о нападении испанцев, а еще бунтами и стычками в провинции, что обычная жизнь почти прекратилась.
Она вскинула на меня свои бархатные темные глаза, точно приглашавшие сказать еще что-нибудь. Впервые за все время я по-настоящему поняла смысл того, что говорили про глаза Анны Болейн, – что они приглашали к разговору. С такими глазами разговор был только началом.
– В таком случае вам там, должно быть, очень скучно, – заметила я.
– Что угодно, только не скучно, ибо она позволяет мне отлучиться от двора, а это означает, что я могу проводить больше времени с Генри.
До меня не сразу дошло, что она имеет в виду Саутгемптона. Генри. Я никогда про себя не назвала его Генри. Ему куда больше подходило имя Адонис, как у героя посвященной ему поэмы. А сейчас передо мной была его Венера. Мягкая, обольстительная, источающая юность. Я сморгнула и склонилась над вышивкой. Приходит миг, когда уже никакой опыт не заткнет за пояс юность, даже самую неискушенную. Самая ясная, самая погожая осень не способна затмить торжество весны. Багрянец не обладает очарованием нежно-розового цвета.
Я усилием воли отогнала слезы и возблагодарила богов за вышивку, которая позволила мне отвести взгляд, не вызывая подозрений. Вновь вскинув глаза, я уже была прежней.
Опочивальню нам отвели в западном крыле дома, в той его части, что была построена для королевы. Обставлена она была хотя и со вкусом, но без изюминки. Не комната, а респектабельная вдова. Темная кровать с тяжелым балдахином на круглых резных столбиках в углу, письменный стол и две скамьи с мягкими подушками под окном. Я отметила, что узор в виде лилий на подушках перекликается с тем, который я вышивала сегодня; леди Бэкон, должно быть, задумала переделать убранство всех комнат в едином стиле. Толстый ковер – неожиданная роскошь – покрывал пол между окном и кроватью. Повсюду вокруг были щедро расставлены свечи. Как бы отчаянно Бэконы ни нуждались в деньгах, показаться скупыми они не хотели.
Кристофер распахнул окно, и порыв ветра внес в комнату капли дождя.
– Вы не могли бы его закрыть? – попросила я, стараясь говорить любезным тоном.
Впрочем, я готова была провести эту ночь где угодно, лишь бы не наедине с ним в этой спальне. Даже монашеская келья казалась более привлекательной.
«Летиция, монашек в Англии не осталось, – напомнила я себе. – Только ее величество».
Кристофер с грохотом захлопнул створку. На протяжении всего ужина он методично напивался, и теперь его неловкие движения и раскрасневшееся лицо сказали мне, что он, должно быть, изрядно пьян. Ладно, пусть проспится. Пусть проспится и проснется тем добродушным Кристофером, какого я знала. Мужчина, находившийся передо мной сейчас, мне не нравился.
– Вы приятно провели время в женском обществе? – поинтересовался он.
– Да, – отозвалась я. – Всегда приятно повидаться с Пенелопой.
– Доченька пошла вся в свою мамочку, – протянул он хриплым насмешливым голосом.
– Я никогда не была такой красавицей.
– Зато вели себя в точности так же. Интересно, кто заменит Чарльза? Моего доверчивого кузена.
– Его никто не заменит. Они глубоко преданы друг другу.
Пожалуй, стоит изобрести какой-нибудь предлог и уйти; когда я вернусь, он уже будет спать.
– Прямо как вы мне?
Вместо того чтобы рухнуть в постель, он подошел ко мне и обхватил меня за шею.
Я в упор посмотрела на него в ответ. В полумраке глаза его были непроницаемы.
– Да. Прямо как я вам.
– Хотелось бы мне в это верить.
Теперь в его голосе не было гнева, одна только усталость.
– Почему вы считаете, что это не так?
Он отпустил меня, подошел к кровати, отдернул тяжелый полог и уселся на краю, свесив ноги, как маленький мальчик.
– Все мужчины в Кадисе гадали, чем заняты их женщины, пока они далеко. Чем краше жена, тем больше опасность.
Меня охватило невыразимое облегчение. Он говорил в общем смысле, не потому, что у него были твердые подозрения.
– Поскольку все мужчины ушли на войну, я бы сказала, что опасаться вам было нечего. Кто из мужчин, заслуживающих упоминания, оставался здесь? Только старые, больные и немощные. Глядя на них, мы лишь еще больше скучали по своим далеким мужчинам.
