Я вся кипела от гнева, и этот гнев затмевал собой неимоверную усталость, камнем лежащую на дне моей души. В противном случае я никогда бы не отправилась к Уиллу, как только достаточно рассвело. У меня хватало ума не доверять подобных вещей бумаге, так что надо было идти к нему лично. Отдохнув и хорошенько все взвесив, я обуздала бы свои чувства и поступила так, как подсказывала мне осторожность: никуда не пошла бы.
Он жил в районе, носившем название Бишопсгейт. О, я следила за его перемещениями, не в силах заставить себя вычеркнуть из памяти сам факт его существования. Я даже знала, где он квартировал – в скромных меблированных комнатках над портняжной мастерской. Я похвалила себя за предусмотрительность, благодаря которой выведала эти сведения, как бы ненароком задавая правильные вопросы Саутгемптону и Роберту.
Накинув легкий летний плащ, у которого тем не менее имелся глубокий капюшон, я в сопровождении самого доверенного моего лакея двинулась по лондонским улицам. Носилки привлекли бы слишком много внимания, поэтому мне пришлось прокладывать себе дорогу сквозь толпы людей, выбирая самый короткий путь и при этом еще следя за тем, чтобы не ступить ненароком в лужу или в кучу отбросов. К несчастью, Бишопсгейт находился на другом конце города, а это означало необходимость пробираться через людный птичий и скотный рынок в Чипсайде и толкотню вокруг Королевской биржи. Наконец я очутилась на Бишопсгейт-стрит с ее лавками и тавернами. Оставалось отыскать нужный дом. Я так гордилась, что не сделала ни одной попытки найти его, но сейчас жалела, что не знаю, куда идти. Спрашивать у людей не хотелось, но пришлось. Вскоре я отыскала витрину: ничем не примечательная лавчонка, как тысячи других. Внутри склонились над ящичком с пуговицами портной с подмастерьем. Когда я вошла, они вскинули головы и принялись поедать глазами мой плащ. Однако, едва стоило спросить, где я могу найти мастера Шекспира, лица у обоих вытянулись. Они-то надеялись получить хорошие деньги за пошив другого плаща наподобие того, что был на мне. Наверху, на четвертом этаже.
Домишка был темный и тесный, как панцирь улитки. Когда я двинулась по лестнице, придерживая юбки, локти мои задевали стены по обе стороны. На площадке второго этажа сквозь крохотное мутное окошко еле пробивался свет. На третьем окна не было. На четвертом я разглядела сбоку дверь только потому, что под ней была щель.
Дверь была маленькая, узкая и некрашеная. И в таком месте он живет? Я собралась с духом и постучала, пока не передумала. Никто не ответил. Меня охватила дрожь облегчения. Мужество не изменило мне, я пришла, я постучала. Теперь можно с чистой совестью идти обратно.
Дверь распахнулась, и на пороге показался Уилл. Выражение его было непроницаемо, однако при виде меня он изменился в лице и взгляд его заметался, пытаясь разглядеть что-то у меня за спиной.
– Я одна, – заверила я.
Он некоторое время смотрел на меня, потом знаком пригласил проходить. Я двинулась следом за ним в убогую полутемную переднюю. Он сделал еще несколько шагов и опустился на скамью. Все так же ни слова не говоря, указал мне на стул со спинкой и подушкой: самое комфортабельное сиденье в его доме, вне всякого сомнения.
– Летиция, – произнес он наконец.
Это был вопрос, не приветствие.
– Твой «Ричард Второй»! – выпалила я.
Я с самого начала дам ему понять, что пришла по делу. Строго по делу.
– Он порочит Роберта! Я крайне обеспокоена этим. Зачем ты так поступил?
– Моя пьеса вовсе не про Роберта Деверё, – произнес он спокойно. – Она про короля, который правил двести лет назад.
– Почему тогда все думают иначе?
Он пожал плечами в той своей манере, которую я когда-то находила умилительной; сейчас же она привела меня в бешенство.
– Я не могу помешать людям думать так, как они думают, и видеть в моей пьесе то, что они хотят в ней увидеть. Я рассказал эту историю в той манере, в какой она пришла мне в голову, стараясь по возможности придерживаться фактов. Все эти люди давным-давно умерли, они не ходят по лондонским улицам и не сидят на троне. Ричард, если я ничего не путаю, покоится совсем недалеко отсюда, в Вестминстерском аббатстве, а Болингброк – в Кентерберийском соборе. Можете сходить к ним на могилы, если хотите убедиться в том, что их в самом деле давным-давно нет в живых.
– Нет, они каждый день оживают на сцене! И говорят вашими словами! Вы вернули их к жизни.
– Вы видели пьесу?
– Да, еще и прочитала, всю до последнего слова.
Его это явно обрадовало. Я видела, что его подмывает спросить меня, что я об этом думаю – как о пьесе.
– И?
– Что – и?
– Если бы вы смотрели ее без предубеждения, предположили бы, что она про Роберта?
– Да! Одной бороды уже хватило бы, чтобы догадаться!
– Летиция, я не давал актеру никаких указаний относительно бороды. Это его собственный выбор. А если бы он вооружился трезубцем, вы бы подумали, что это Посейдон? Если все ваши улики – борода, можете выбросить это из головы.
