– Описание его как человека, который подлаживается к людям, чтобы заслужить их расположение, указывает на Роберта. Вы же знаете, что толпы повсюду превозносят его до небес и как это раздражает королеву.
– Это литературный прием. Мне нужен был какой-то конкретный поступок, чтобы убедить зрителей в том, что у Болингброка были планы сместить короля Ричарда еще до того, как его изгнали из страны. На сцене мы должны показывать, а не просто заявлять.
– Это вредит Роберту! Подпитывает худшие подозрения королевы в его адрес. После его возвращения из Кадиса он едва ли дождался благодарности от нее, зато простой народ ему рукоплещет.
– Да, я слышал. – Он немного помолчал. – Это не означает, что я вывел его в своей пьесе. Это всего лишь одна из целого цикла пьес, которые я пишу на эту тему.
– И о чем будет следующая?
– О Болингброке после того, как он стал королем, – ответил он. – Его беды только начинаются. Если можно так сказать о человеке, который давно мертв.
Он ухмыльнулся. Я против воли улыбнулась в ответ. Мне не хотелось отпускать свою злость. Так было проще.
– Когда ты сюда переехал? – спросила я.
– Несколько месяцев назад.
Я обвела глазами его жилище, и он перехватил мой взгляд:
– Согласен, обстановка тут довольно убогая. Графинь я у себя не принимаю, а мне самому много не надо. Я здесь бываю редко, а когда бываю, то пишу. В скромной обстановке пишется даже лучше. Ничто не отвлекает – ни гобелены, ни картины, ни накрытые столы. Идемте, я кое-что вам покажу.
Он поднялся и провел меня в еще более тесную комнатушку, вся обстановка которой состояла из письменного стола, кресла, лампы и сундука. Стол был завален бумагами; еще одна кипа громоздилась на полу. Сквозь окно, которое оказалось неожиданно большим, в комнатушку проникало достаточно света. Из него открывался вид на поля за Лондонской стеной и воротами Бишопсгейт и дорогу, уходящую на север.
– Сидя здесь, я вижу лишь то, что у меня в голове. – Он взял со стола исписанный лист бумаги и вгляделся в него. – Это вот продолжение истории Болингброка. После того, как тот стал королем Генрихом Четвертым.
Королевство Уилла было совсем крошечным, но в нем умещалось бескрайнее прошлое и богатое настоящее. В этой тесной каморке появились на свет произведения, которые увидели тысячи людей. Истинное чудо.
– Я рада, что ты счастлив, Уилл, – сказала я, хотя и не собиралась говорить ничего такого.
– Кто вам сказал, что я счастлив? – спросил он.
Я немедленно вспомнила про смерть его сына и почувствовала себя идиоткой.
– Я имею в виду, в творчестве, – поправилась я. – Ваши пьесы имеют огромный успех.
– Ну, по крайней мере, я жив. Сколько других драматургов мертвы – Грин, Марло, Кид. Или не в ладах с властями. Я в своем творчестве стараюсь представлять все точки зрения, чтобы никто не смог обвинить меня в том, что я придерживаюсь какой-то одной. – Он слабо улыбнулся. – Кроме вас, разумеется. И это прерогатива матери – защищать своего сына. Я не держу на вас зла за недопонимание.
Значит, теперь мы будем делать вид, что это было простое недопонимание. Прекрасно.
– Я слышала, что ты потерял сына, – сказала я. – Прими мои соболезнования.
– Спасибо. Его смерть стала для меня огромным ударом. И теперь я знаю, что никогда не оправлюсь. Он всегда будет жить в моей памяти, но жить больше никогда не будет.
Уилл наклонился, открыл сундучок с исписанными листками и принялся рыться в нем в поисках одного конкретного. Выудив его, он протянул его мне:
– Стихи – слабое утешение, но они дают горю голос. Это отрывок еще из одной пьесы, над которой я сейчас работаю, про короля Иоанна.
Я почувствовала себя странно польщенной возможностью прочитать слова до того, как их услышат со сцены зрители.
– Ох, Уилл, – только и смогла вымолвить я («одежды» попали мне в самое сердце: вещи Уолтера до сих пор лежали в сундуке в его бывшей комнате). – Вы отправили нынешнее горе назад, в прошлое почти на четыреста лет.
– Это единственный способ с ним справиться, – отозвался он, забирая у меня листок. – Ну вот, теперь вы видели мою мастерскую. Она меньше, чем у какого-нибудь кузнеца или даже у портного с первого этажа. Но мне больше и не надо. Мне одному вполне хватает, а для семьи я только что купил большой дом в Стратфорде. Жаль – чтобы вспомнить о них, понадобилось то, что понадобилось.
Означало ли это, что он воссоединился с женой и теперь регулярно ее навещает? Спрашивать я не стала.
– Так что пусть вас не смущают эти тесные комнатушки. В другом месте у меня есть попросторнее. Разумеется, истинный христианин всегда скажет вам то же самое. – Он вздохнул (я отметила, что он постарел). – А вы? Чего на самом деле хочет Роберт?
Даже если бы я знала, говорить ему было небезопасно.
