Мне тоже нравилось проводить с ними время – это было общее с Робертом дело, не отягощенное грузом политики. В конце концов, это мои внуки. Я понимала, что мне следовало бы уделять им больше внимания, но обыкновенно дети меня не интересовали лет до четырнадцати. У меня была уже уйма внуков: шестеро от Пенелопы и трое от Дороти, и это не считая детей Роберта. Его покладистая бывшая Элизабет Саутвелл имела наглость назвать своего сына Уолтером Деверё, так что вместе с ним внуков у меня было в общей сложности одиннадцать. И Пенелопа, и Дороти снова были беременны. Плодовитость нашей семьи меня поражала.
Из всех детей только Элизабет Сидни была крестницей королевы. Ее и назвали в честь той. Я надеялась, что это будет означать особое внимание к ней со стороны королевы, однако после того, как Уолсингем умер, а Фрэнсис из вдовы Сидни превратилась в жену Роберта, королева перестала ее замечать. А Фрэнсис, по обыкновению нетребовательная, никак не попыталась изменить ситуацию.
Когда в жизни ничего не происходит, она кажется бесконечной. А потом этому резко приходит конец. Это произошло, когда Сесил и Рэли явились в Эссекс-хаус, чтобы встретиться с Робертом и выработать план совместных действий.
В нашу уединенную жизнь вдруг без предупреждения ворвался внешний мир, будто после долгой зимы распахнули ставни и в окна хлынул свежий воздух, разметав по углам пыль и паутину, и это стало для нас полнейшей неожиданностью. Странная была парочка – миниатюрный Сесил и широкоплечий Рэли. Но там, где сходятся политические интересы, люди становятся похожи друг на друга.
Роберт поначалу осторожничал, не очень понимая, стоит ли им доверять. Когда к тебе на поклон приходят враги, лучше не показывать им спину, поэтому он приветствовал их с преувеличенным радушием, которое граничило едва ли не с угодничеством. Разговаривали они с глазу на глаз; мне пришлось набраться терпения и ждать. Впрочем, все это время Саутгемптон доносил до нас обрывки новостей, и мы слышали, что раздражение неспособностью королевы хоть как-то определиться с политикой стопорило все планы. Разве сам Иисус не сказал: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет, а что сверх этого, то от лукавого»?[28] Ее величество не следовало Его заповедям.
Все трое удалились и решительно закрыли за собой дверь. Там они оставались несколько часов. Я послала им подносы с едой и фляги с нашим лучшим вином; вернулись они оттуда пустыми: блюда с горами объедков и опустошенные фляги. Наконец на пороге появились и сами мужчины, с видом довольным и приветливым. Это было столь же редкое зрелище, как и сближение Марса, Юпитера и Венеры, и я пожалела, что нет никакой возможности запечатлеть эту картину. Дублет Сесила был расстегнут, так что виднелась смятая сорочка; в улыбке Рэли не было ни намека на скепсис. Что же до Роберта, мой сын впервые за много месяцев выглядел по-настоящему счастливым.
Я попыталась скрыть свое любопытство.
– Надеюсь, закуски пришлись вам по вкусу? – поинтересовалась я, прекрасно зная, что пришлись.
– О, несомненно.
Рэли утер губы, как будто вспоминая их вкус. В глазах у него плясали озорные искорки, но я никак на них не отреагировала. Рискованные амурные похождения утратили для меня притягательность.
– Надо послать за Кристофером! – сказал Роберт. – Мы едем в театр, праздновать. Такой прекрасный день, и пьеса злободневная!
– А что там идет?
– «Ричард Второй», – отвечал Рэли. – Прямо как по заказу!
– Я не стал бы заходить так далеко, – предостерег Сесил. – Но посмотреть ее будет весьма поучительно.
– Она пользуется успехом? – спросила я.
Сама я в театре не была уже несколько месяцев.
– Огромным, – заверил Рэли. – Зрители валом валят. Кажется, она задела какую-то чувствительную струнку. Это история недальновидного короля, который теряет престол, и умного подданного, который свергает его.
– Не очень понимаю, в чем ее злободневность, – заметила я.
Вот уж в чем в чем, а в недальновидности Елизавету упрекнуть определенно было нельзя.
– Вы поймете, когда услышите слова, – сказал Роберт.
– О, ты ее читал? – спросила я.
– Да, у меня есть экземпляр. Каждое слово взывает к моему сердцу.
– И что же они говорят?
– Всего не перескажешь. – Он обернулся к остальным. – Как только прибудет Кристофер, выезжаем.
Кристофера я обнаружила во дворе, он осматривал свою лошадь. Его нельзя было назвать заядлым театралом, но я объяснила ему, что пьеса не простая, а имеет для этих людей особое значение, поэтому нам тоже следует с ней ознакомиться. Он послушно присоединился ко мне, и мы впятером выехали в театр.
Прибыли мы точно вовремя. К смятению моему, на афишах перед входом я увидела имя автора: Уильям Шекспир. Если бы Ричарду Топклиффу, печально известному своей жестокостью заплечных дел мастеру из Тауэра, велели наказать меня, он не смог бы придумать более изощренного способа. Мне не хотелось напоминаний о моем унижении.
Мы расселись. Кристофер потянулся и взял меня за руку.
– Давненько мы с вами не были в театре, – сказал он заботливо. – Я-то, конечно, не большой любитель, но если вам это доставляет удовольствие…
