Что же до честных бедных, попрошайничество предполагалось заменить приходским пособием. Таковыми считались люди, неспособные работать по не зависящим от них причинам: слепые, хромые, старые, больные. Вдобавок приходам вменили в обязанность собирать деньги на строительные материалы для домов для неимущих. Их строительство должно было обеспечить рабочими местами тех бедных, кто был физически пригоден для этого труда, в то же самое время давая возможность детям освоить ремесло.
Новые законы были призваны положить конец попрошайничеству и бродяжничеству. Работали они или нет, попытка была благородная. Я не знала ни одной другой страны, где попытались бы сделать нечто похожее, и гордилась нашими усилиями.
Иисус сказал, что бедные всегда будут с нами, но Он не имел в виду, что не нужно им помогать. До сих пор помощь бедным означала, что один человек подает милостыню другому. Теперь в Англии мы заявили, что само правительство обязано оказывать вспомоществование бедным. Теперь недостаточно было просто бросить монетку в протянутую сиротой кружку. Каждая деревушка и каждое село должно было нести ответственность за проживавших на их территории бедняков.
Что же до негодяев, которые насмехались над бедностью, притворяясь нищими, чтобы получать подаяние, – таких следовало изобличать и искоренять.
Этими законами парламент мог гордиться.
Все это время Эссекс дулся у себя дома, отказываясь появляться как в палате лордов, так и на собраниях Тайного совета. В парламенте у него было человек тридцать приверженцев, которые выполняли его поручения, однако личным присутствием заседания он не удостаивал. Он был оскорблен тем, что я пожаловала лорд-адмиралу Чарльзу Говарду титул графа Ноттингема, и тем, что тот, будучи лорд-сенешалем, председательствовал в парламенте. Кроме того, Эссекса привела в ярость формулировка патента, которая превозносила Чарльза, воздавая ему должное за заслуги в сражении против армады в 1588 году, а также за участие в Кадисской миссии. Эссекс хоть сколько-нибудь значительную роль Говарда в Кадисском походе отрицал, считая единственным ее героем себя самого.
Он требовал от меня переформулировать патент таким образом, чтобы в нем не упоминалось о Кадисской миссии. Он намекал, что, если они с Говардом вынужденно окажутся рядом на публике, может случиться какая-нибудь «неприятность». Он призывал к поединку между ним и Говардом, ну или, в крайнем случае, между ним и одним из родственников Говарда, поскольку сам Говард, очевидно, был слишком стар, чтобы сражаться на равных.
Все эти его выходки были сейчас крайне некстати, поскольку Генрих IV Французский отправил своего посланника Андре Юро де Мэса прощупать, насколько изменились наши чувства к нему вследствие его обращения в католицизм и неспособности – или нежелания – вернуть нам огромные денежные ссуды. Генриху нравился Эссекс – как и всем, кто не знал его близко. Его отсутствие при дворе неминуемо вызвало бы вопросы. Мне нужно было найти способ умаслить этого несносного мальчишку, приманить его обратно ко двору, чтобы этих вопросов не возникло. А когда француз уедет, у меня будет достаточно времени, чтобы придумать, как с ним быть. Теперь я думала о нем исключительно как о проблеме, требующей решения; мое хорошее к нему отношение почти совсем истощилось. От него осталась лишь тоненькая пленочка, точно от кольца, с которого от небрежной носки облезло покрытие.
Кроме того, мне совершенно необходимо было произвести на него наилучшее впечатление, чтобы, когда де Мэс будет докладывать своему господину о состоянии дел, он мог рассказать ему, какой молодой и здоровой я выгляжу. Как назло, на лице у меня выскочил фурункул, который все никак не заживал, так что приходилось белиться гуще обычного, удвоив количество толченого мрамора и яичной скорлупы, чтобы добиться требуемой жемчужной белизны. Кэтрин помогала мне; она мастерски смешивала в нужных пропорциях пчелиный воск и киноварь, чтобы наложить на мои губы и щеки, и знала, какое количество воды необходимо, чтобы приготовить пасту для лица.
– Я должна выглядеть наилучшим образом, – сказала я, – чтобы французы отметили каждую мелочь.
Она пребывала в приподнятом состоянии духа; повышение мужа доставило ей огромное удовольствие, поскольку я жаловала очень мало титулов и крайне редко возвышала кого-либо без веской причины. Без сомнения, она полагала, что признание его заслуг слишком запоздало, но никогда не стала бы говорить об этом вслух.
– Говорят, французы любят женщин постарше, – заметила она.
– Такая репутация у них есть, – вздохнула я. – Вопрос в том, насколько постарше?
Я принялась поворачивать зеркало то так, то этак, разглядывая свое лицо при разном свете. Фурункул был надежно скрыт толстым слоем белил. В любом случае я намеревалась отвлечь внимание от своего лица при помощи испытанных уловок, таких как пышное одеяние и умопомрачительные драгоценности.
