– Он встретился с О’Нилом посреди реки Лаган, прямо в воде, между двумя армиями, собравшимися у брода Беллаклинт. Сначала Эссекс вызвал его на дуэль, но ирландец не принял вызова. Тогда он пригласил его на переговоры на нейтральной территории, где они могли бы обсудить их позиции. Ирландская армия стояла за холмами, вне зоны видимости, так что оценить ее размеры мы не могли. Эссекс встретился с О’Нилом, а после объявил, что они заключили перемирие, которое гарантирует мир и должно продлеваться каждые шесть недель. Согласно условиям, ирландцы сохраняют за собой все завоеванные ими к тому моменту территории, а англичане обещают не учреждать новых гарнизонов.
– Все это происходило без свидетелей? Эти двое разговаривали наедине?
– Совершенно верно, ваше величество.
– Измена! – вскричала я. – Вести тайные переговоры с мятежником, без свидетелей, вопреки моему недвусмысленному приказу разговаривать с ним исключительно в том случае, если он предложит безоговорочную капитуляцию или будет умолять сохранить ему жизнь! А Эссекс, вдобавок ко всему, еще и заключил с ним перемирие на условиях, целиком и полностью выгодных ирландцам? Да это же не что иное, как поражение! Оставить за ними все завоеванные территории! Отказаться от новых фортов! Перемирие, продлеваемое каждые шесть недель, позволяет им протянуть время до высадки испанцев, чтобы объединить с ними силы.
Боже правый! Меня предали. Англию предали. Это был полный разгром.
Удар был настолько чудовищным, что я задохнулась. В жертву были принесены не только деньги и люди, но и будущее. Ирландия уплыла у нас из рук! Враг, мятежник, у нашей задней двери, готов распахнуть ее перед испанцами.
Извинившись, я скрылась в своих покоях и попыталась взять себя в руки.
«Прекрати дрожать. Думай».
Я закрыла глаза и приказала себе успокоиться. Так прошло несколько минут. Наконец я нашла в себе силы вернуться к гонцу.
– Я напишу графу, – произнесла я. – А вы доставите письмо ему в собственные руки как можно быстрее, нигде не останавливайтесь.
С этими словами я удалилась и села за письмо. Оно было датировано 17 сентября 1599 года. Я выражала ему свой гнев и глубокое недоверие. «Довериться этому предателю под присягой все равно что довериться дьяволу в его религии». В этом заключалась суть. Я приказывала ему давить на О’Нила. Я отказывалась подтвердить все условия, о которых он с ним договорился. Я объявляла их все не имеющими законной силы.
Я писала, охваченная такой яростью, что собственные слова даже не откладывались у меня в памяти – так не откладываются слова в памяти жертвы, выкрикивающей их в адрес нападающего, – и не подозревала о том, что он никогда их не прочтет.
Я сунула письмо в руки Лоусону, и тут вдруг у меня внезапно возник вопрос:
– Когда состоялись эти незаконные переговоры?
– Седьмого сентября, ваше величество.
Каким-то непостижимым образом я знала это. Мой шестьдесят шестой день рождения. Доводилось ли кому-либо из монархов получать дар более гнусный?
– Десять дней назад! – воскликнула я. – Десять дней! Отправляйтесь в путь сегодня же вечером и доставьте ему мои приказания. Вы должны быть там через три-четыре дня.
– К вашим услугам, – произнес он.
Мои покои внезапно показались мне клеткой. Широкая лужайка в Гринвиче словно бы уменьшилась в размерах и превратилась в тюремный двор. Вид на Темзу напоминал о том, что на ее глади в любой миг могут показаться испанские корабли. Я решила, что буду ждать новостей в безопасном отдалении от Лондона, в более уединенном и защищенном дворце. Я переберусь в Нонсач, расположенный к югу от города и окруженный лесистыми холмами.
Я в спешке выехала из Гринвича, захватив с собой лишь небольшую охрану. В качестве советников я взяла Сесила, Кэри и Ноллиса. Остальные должны были оставаться в Лондоне в ожидании новостей, готовые оповестить нас.
И снова на юг через Лондонский мост, через Саутуарк, а оттуда в Суррей. Только на этот раз мы поехали не на восток, а на запад, в направлении Беддингтона. Последние сентябрьские деньки выдались на редкость погожими, вызывая в памяти все те эпитеты, к которым так любили прибегать поэты, описывая осень: «золотой», «багряный», «благодатный», «обнажающийся», «листопадный», «спелый». Ослепительная желтая листва была повсюду – на ветвях деревьев, в воздухе, на земле. Воздух казался густым и бархатным, словно мы глядели на солнце сквозь прозрачный янтарь, в котором навеки застыли листочки, насекомые и соринки. Весна обладает нежной и хрупкой красотой, лето навевает дремотную истому, осень же настойчиво шепчет, взывая к душе. Не медли. Спеши снять свой урожай.
В Нонсаче пахло затхлостью и запустением. Я не была здесь несколько месяцев. Мой отец всегда ликовал, распахивая окна, чтобы впустить свежий воздух и вернуть комнаты к жизни. Что он делал бы сейчас? Жизнерадостно смеялся во весь голос? Или был бы слишком угнетен бременем государственных забот, чтобы, по обыкновению своему, шумно радоваться?
