Еще письма. Эти валялись кучей и были коротенькими, в один-два абзаца каждое. Роберт жаловался на здоровье. Он страдал каким-то недугом, который именовал «ирландским поносом». Жить ему наверняка оставалось всего ничего. Однако, если все же смерть пощадит его, он хотел бы удалиться в деревню и вести там тихую и скромную жизнь. По всей видимости, он писал королеве с просьбой отпустить его. Она, судя по всему, то ли проигнорировала его просьбу, то ли отказала.
Остальные представляли собой адресованные Саутгемптону пространные призывы покаяться и вести честную жизнь, отречься от греха. Они сделали бы честь самому Джону Ноксу. Он убеждал Саутгемптона в необходимости чтить воскресный день. Призывал проводить все время в молитве. Он даже писал своему бывшему закадычному товарищу: «Повторяй со мной вместе: „Нет мира нечестивым. Я заключу завет мира с моей душой“».
Неужто он повредился умом? Обезумел от выпавших на его долю тягот? Или был так сломлен телесно, что у него не было больше сил продолжать борьбу? А вот у его друзей, по всей видимости, все еще хватало мозгов и энергии, чтобы подвергать опасности всех нас. Ох, если бы только я могла навестить его, увидеться с ним! Но у меня хватало соображения не просить об этом королеву. Если она не позволила повидаться с ним жене, то мне и подавно не позволит. Даже напомнить ей сейчас о моем существовании значило еще больше ожесточить ее сердце против Роберта.
В тот вечер, когда мы уже готовились ложиться, я посмотрела на Кристофера, который устало стягивал сапоги. Сегодня он хотя бы вернулся домой не за полночь. Я приложила все усилия к тому, чтобы выглядеть как можно более соблазнительно, даже надела ночную рубашку, предназначавшуюся скорее для красоты, нежели для удобства. Ночной чепец я надевать не стала, а волосы тщательно расчесала и даже нанесла на кожу каплю фиалковых духов, чего не делала уже очень давно. Вместо того чтобы улечься в постель как обычно, я скользнула под одеяло гибким движением. Кристофер, впрочем, похоже, ничего не заметил и, откинув одеяло, плюхнулся на перину. Да уж, придется мне потрудиться. Я уже почти забыла, как это делается.
Я придвинулась к нему и, опершись на локоть, устремила на него взгляд. Его глаза были уже закрыты; он даже не собирался смотреть на меня. Я склонилась над ним и поцеловала в губы; тогда он в изумлении открыл глаза.
– Я скучала по тебе, Кристофер, – прошептала я.
– Меня не было почти полгода.
– Я скучала по тебе с тех самых пор, как ты вернулся.
– Я уделял тебе мало внимания, я знаю. – Он вздохнул. – Жизнь далека от нормальности. Мы все беспокоимся о Роберте. Пока он в заключении, мы все тоже заключенные.
– Нет уж, не надо нам такого, – сказала я.
– Я ничего не могу с собой поделать. Не могу не думать о том, что лежу тут в тепле и безопасности, рядом с тобой, в то время как он лишен права видеться с женой и спать спокойно.
Как же сделать так, чтобы он мне доверился?
– Думаешь, что-нибудь сможет изменить его положение? – спросила я, обнимая его.
– Каким образом?
– Ну, кто-нибудь – или что-нибудь – убедит королеву взглянуть на вещи в ином свете?
Теперь я была так близко к нему, что почти шептала на ухо.
– Только если Сесил прекратит застить ей свет, – буркнул он, по-прежнему не делая никакой попытки ни повернуться ко мне лицом, ни поцеловать.
– Тут уж ни ты, ни я, ни кто-либо еще ничего поделать не в состоянии, – произнесла я, подталкивая его к развитию этой темы.
– Я не был бы так уверен.
Я ждала, что он развернет свою мысль, но он не стал.
Внезапно его холодность разозлила меня, и я решила, что во что бы то ни стало разобью этот лед, хотя бы ради того, чтобы доказать что-то себе самой. Но ни в коем случае нельзя показывать свою злость, нет, я должна усыпить его бдительность и быть обольстительной. Не могла же я разучиться! Я запустила пальцы ему в волосы и принялась покрывать его губы легкими быстрыми поцелуями, распаляя его. Мало-помалу он наконец начал оттаивать. У меня было такое чувство, будто я пытаюсь пробудить от зимней спячки медведя. Столько работы. Но в конце концов я добилась своего. Я все еще кое-что могла. Но, увы, далеко не все. Мне не удалось достичь намеченной цели – заставить его довериться мне.
Снова заливались колокола, как и каждый год в день ее восхождения на престол. Их перезвон слышался в Лондоне повсюду: гулкие удары колокола церкви Святого Климента Датского, пронзительные – церкви Святой Хелены, нежные – Ламбета, скорбные – Вестминстерского аббатства. Они сливались в многоголосый хор, подобно тому как сплетаются в единую мелодию голоса от звонкого и чистого мальчишеского фальцета до гулкого и бархатного мужского баса.
«Елизавета, Елизавета, Елизавета, – возвещали они. – Королева, королева. Королева».
– Сорок один год старуха сидит на троне, – заметил Саутгемптон, полируя ногти под неумолчный трезвон.
– Тише. Следите за языком. Кто-нибудь может донести, – сказал Кристофер.
