– Он недоволен эпитетами «скучная» и «заурядная», – пояснил Саутгемптон. – Кто из нас хочет таким быть? Хотя по определению большинство из нас именно такие и есть.
– Вы можете пользоваться этим залом в любое время, – сменила я тему (Роберт никогда не хотел быть заурядным, и это предопределило его судьбу). – Я обещаю вам не мешать.
Тоскливое разорение Эссекс-хауса продолжалось. Я уже во второй раз была свидетельницей этого процесса, и сердце мое разрывалось. И оба раза – по ее настоянию. После смерти Лестера она приказала вынести из дома все, что можно, чтобы возместить его долги перед ней. (Хороша любовь, нечего сказать!) Я медленно и скрупулезно вновь обставила дом – и вот его опять у меня на глазах разоряют. По крайней мере, на этот раз мне не нужно расставаться с вещами, только укрывать их чехлами, чтобы защитить от порчи. Комнаты мало-помалу пустели, и каждое убранное кресло, каждый снятый со стены гобелен отзывались в душе воспоминанием о чем-то безвозвратно ушедшем. Наша жизнь съеживалась до нескольких комнат, а весь остальной дом переходил во власть призраков прошлого.
Уилл вернулся некоторое время спустя помочь Саутгемптону собрать вещи или, вернее, разобрать бумаги и убедиться, что среди них не затесалось чего-нибудь важного.
– Для человека, столь безразличного к тому, печатают вас или нет, вы очень ревностно охраняете свои рукописи, – заметил Саутгемптон.
– Я так ревностно их охраняю, чтобы никто их не издал, – отозвался Уилл. – Почему какой-то издатель должен получать деньги, которые по праву принадлежат мне? Если случайный экземпляр попадет в руки этих людей, они напечатают его, а денежки прикарманят. К тому же они издадут все как есть, со всеми ошибками, – им все равно, какой вариант печатать, будь он хоть трижды ни на что не годен. Вернее было бы сказать, будь он точно так же ни на что не годен, как и они сами. Так что я предпочитаю держать их при себе.
Шекспир прижал рукописи к груди.
– У меня ни одной не осталось, – пожал плечами Саутгемптон. – Я вернул вам все. Так что ищите сколько влезет.
– Вот почему я предпочитаю водить дружбу с людьми состоятельными, – сказал Уилл. – Можно не беспокоиться, что они меня ограбят.
– За всем остальным я заеду завтра, – пообещал Саутгемптон, потом обернулся ко мне и с учтивым поклоном произнес: – До новой встречи, леди Лестер.
«Лишь бы не на повешении Роберта», – мрачно подумала я.
Но даже просто произнести эти слова вслух было все равно что накликать на него такую судьбу, поэтому я промолчала.
Уилл между тем продолжал рыться в ворохе брошенных на пол бумаг. Присев на корточки и поставив сбоку свечу, он внимательно пробегал глазами каждый листок, который вытаскивал из кучи. Наконец он вскинул руку вверх и торжествующе воскликнул:
– Ага! А вот этот пропустили!
Листок был всего один.
– Это не может быть вся пьеса, – заметила я. – Должно быть, какое-нибудь небольшое исправление.
– Нет, это сонет, который я написал Саутгемптону в бытность его моим покровителем.
Он пренебрежительно взмахнул листком.
– Не уничтожайте его! – Не раздумывая, я перехватила его руку.
– Оставьте себе, если хотите, и я буду знать, где его найти, если когда-нибудь решу издать свои сонеты. И возможно, если его дочь вырастет некрасивой или, по крайней мере, не такой ослепительно красивой, как он, он сочтет необходимым снова перечитать эти строки.
Он взглянул на свои пальцы, все еще сжимавшие листок, и вложил его в мою руку. Потом быстро отошел и снова остановился над грудой бумаг, положив руки на бедра.
– Ну вот, наверное, и все.
– Вас ждать на репетицию? – спросила я. – Можете пользоваться залом в любое время.
– Спасибо, – только и сказал он, направляясь к двери.
Я осталась одна посреди моего разоренного дома. Вернется ли когда-нибудь в него жизнь?
В сгущающихся сумерках, которые в Лондоне в середине декабря растягиваются почти на целый день, затрезвонили церковные колокола. В сизой мгле их звон казался пронзительным, каким никогда не бывает в теплую погоду, и зловещим, как причитания плакальщицы.
Этот звон означал, что умер кто-то очень важный. Но никто из вельмож такого ранга не был при смерти. Лорд Бёрли умер, сэр Фрэнсис Дрейк умер, лорд Лестер умер, а все те, кто населял двор и королевство теперь, даже близко не могли с ними сравниться в масштабе личности. Я немедля вызвала к себе Рэли, который вместе со своими гвардейцами был расквартирован в караульном зале.
– Что происходит? – спросила я. – Все церкви Лондона звонят по какому-то покойнику.
– Я наведу справки и тотчас же дам вам ответ, – сказал тот, озадаченный не меньше моего.
Пока я ждала, мы с Кэтрин стояли у окна, глядя на темные воды Темзы, неспешно текущие мимо. В эти промозглые ветреные дни лодочников было меньше обычного, однако некоторое количество суденышек все же исправно курсировало по реке туда-сюда. Лондонцев скверной погодой не напугаешь.
