– Надеюсь, люди не подумают, что звонят по мне, – сказала я шутливым тоном, который совершенно не соответствовал чувствам, которые я испытывала.
Я знала, что народ вслушивается в эти колокола, что вся страна гадает, сколько еще мне осталось. Гадает с того дня, когда мне исполнилось пятьдесят.
У Кэтрин хватило ума не произнести в ответ какую-нибудь банальность. Она просто протянула руку и сжала мои пальцы.
– Мадам! – послышался в дверях голос Рэли. – Говорят, это граф Эссекс! Прошлой ночью ему стало совсем худо, а теперь он умер.
Я знала, что он болен, но он всегда заболевал, едва стоило его делам принять скверный оборот. Это была нервная прострация, а не подлинный недуг. А теперь он все-таки умер. И все равно известие стало для меня шоком.
– Значит, все-таки ирландский понос, – сказала я. – Бедняга. Пошлите за Томасом Эджертоном. Не каждый день у тебя умирает поднадзорный. Я никогда не хотела так обременять этого достойного человека.
– Графа больше нет, – покачала головой Кэтрин. – Это кажется невероятным. Такой человек, такая заметная фигура не может просто взять и исчезнуть.
– Исчезали же до него ничуть не менее заметные фигуры. Перед лицом смерти все равны.
Но мне и самой не верилось. Прекрасное своевольное дитя сгинуло, так и не добившись того, к чему всю жизнь стремилось. Теперь, когда я вспоминала его, он, казалось, начал отступать в прошлое, сжиматься, становиться моложе и счастливее, пока передо мной не остался стоять загадочный маленький мальчик, отказавшийся поцеловать меня в щеку.
Когда приехал Эджертон, уже совсем стемнело. Он снял плащ, на котором поблескивала водяная пыль, и преклонил передо мной колени.
– Томас, я огорчена из-за него и из-за вас, – сказала я. – Встаньте, прошу вас. Когда это случилось?
Он провел по своим светлым волосам ладонью и сказал:
– Этого не случалось. Граф жив. Едва-едва, но жив.
– Но почему тогда…
– Кто-то из слуг, видимо, пустил такой слух, а никто не позаботился проверить. Всем было известно, что граф серьезно болен, вот люди и решили, что болезнь его доконала.
– А этого можно ожидать?
– Не могу ничего сказать. Он слаб, но слаб уже давно. Мне не кажется, что он собирается вот-вот отдать богу душу.
– Я пошлю к нему своих врачей.
На мгновение меня охватила радость оттого, что он не умер. Потом ее вновь сменила озабоченность: что же с ним делать?
– Пошлите их и к моей жене. Она тяжело больна, а я не могу уделять ей должного внимания. Граф занимает все мое время и силы. Это не он мой узник, а я его. Найдите ему другого тюремщика! Освободите меня! – вырвалось у Эджертона.
– Ох, Томас, я и не знала, что ваша Элизабет нездорова, – сказала я. – Вы ни в коем случае не должны забывать ее за заботами о графе, который вечно всем недоволен, сколько бы внимания ему ни уделяли. Что же до другого тюремщика – будь у меня на примете другой человек, столь же честный, сильный, надежный и сострадательный, я в тот же миг назначила бы его и избавила вас от бремени. Но такого человека нет. Так что придется вам потерпеть еще немного. Если граф останется в живых, мы будем его судить, как полагается, и уладим эту ситуацию.
После того как он ушел, я обернулась к Кэтрин:
– Колокольным звоном оповещают только о смерти монарших особ. Так вот, значит, что думают о нем люди?
– Колокольный звон может звучать и на государственных похоронах, – напомнила она.
– Только с моего дозволения, – возразила я. – А я его не давала. У меня его даже не спросили.
Мои врачи подтвердили, что Эссекс и впрямь очень болен, но исход его болезни был неясен. Он не то чтобы стоял одной ногой в могиле, но любое ухудшение могло подтолкнуть его в ту сторону.
– Его печень, отравленная злокачественными соками, перестала работать, – сообщил один из врачей.
– Его внутренности и кишки изъязвлены, – сокрушенно покачал головой другой.
– Я пошлю ему бульона из дичи, – решила я.
– Возможно, бульон ему уже не поможет, – сказал врач. – Но не исключено, что само знание, от кого этот бульон, может оказаться целительным.
Бёрли это не спасло, но ничего больше я предложить не могла.
Близилось Рождество, а за ним и новое столетие: год 1600-й от Рождества Христова. Праздновать мы в этом году собирались в Ричмонде, и в середине декабря двор туда переехал. Ступив на палубу королевской барки, я оглянулась на Йорк-хаус, стоящий так близко к Уайтхоллу. Он почти полностью был погружен в темноту, лишь несколько освещенных окон отражались в черной колышущейся воде.
Ричмонд уже подготовили к нашему приезду, и дворец встретил нас привычным уютом. Знакомая кровать в форме лодки с пологом цвета морской волны приветствовала меня, точно старая подруга.
– Ну что, ты ждала меня? – обратилась я к ней.
Так легко вообразить, что наши кровати, кресла и письменные столы скучают по нас. Уверенность в том, что, вернувшись в один из моих дворцов, я найду все в нем неизменным, была для меня утешением.
