В капелле Святого Николая, самой ближней к Королевской, лежала Элизабет Сесил – в алебастровой усыпальнице с черной мраморной крышкой, на которой были высечены стихи, написанные ее вдовцом Робертом. Она умерла вскоре после его отца, Бёрли. Потеряв кузенов Хансдона и Ноллиса, я была так поглощена собственным горем, что не заметила утраты Роберта. Я вдруг осознала, как нелегко пришлось моему маленькому главному секретарю: раннее вдовство, смерть отца – все это невозможно было компенсировать никакими должностями и почестями. Он никогда не упоминал об этом, никогда не пытался обратить на это мое внимание.
Почти напротив находилась капелла Святого Иоанна Крестителя, где лежал мой дорогой Хансдон. Его семья была занята возведением памятника, который, казалось, доставал почти до самого потолка.
Я двигалась дальше по проходу, пока, дойдя до северного трансепта, не свернула к капелле Святого Андрея, расположенной у самого северного входа. Семейство Норрис, которое не могло позволить, чтобы их обошли Кэри, заказали памятник. Он должен был вознестись на двадцать пять футов в высоту и со всех сторон быть украшен фигурами, коленопреклоненными в молитве. Марджори, без сомнения, его претенциозность немало позабавила бы. Я так и слышала ее звонкий смех, от которого она не смогла бы удержаться при виде этого великолепия.
Любые предсказания относительно моей смерти, спекуляции касательно престолонаследника и даже обсуждения этих тем на публике были воспрещены. Однако именно они занимали мысли всех моих подданных. Лишь я сама могла нарушать это правило и смела задаваться вопросами относительно моего будущего, и делала я это исключительно ради блага моего народа. Сама я предпочла бы не знать. Но неведение – непростительный и даже преступный выбор для правителя.
Мой старый советник и астролог Джон Ди на непродолжительное время вернулся в Лондон из Манчестера. Я попросила его навестить меня. Он заметно постарел. Его блестящие темные глаза по-прежнему были полны жизни, но взирали они с изборожденного морщинами лица, а борода его была белее летнего облака.
Он тоже некоторое время пристально меня изучал.
– Ваше величество прекрасно выглядит, я очень рад это видеть. Годы не властны над вами.
Я засмеялась:
– Напротив. Я постоянно чувствую на себе их тяжкий груз, в особенности с тех пор, как мы перешагнули рубеж веков. – Я сжала его локоть, тоненький прутик под атласным рукавом. – Мне страшно, Джон. Наступившее столетие не кажется мне благоприятным.
Я вскинула руки:
– Я знаю, что мне предстоит умереть в нем. Я не переживу его. Мне не быть Томасом Парром, который видел три века: родился в тысяча четырехсотые, жил в тысяча пятисотые и, надеюсь, до сих пор жив и успеет застать еще и тысяча шестисотые. Но такое не удавалось никому, кроме него. И я не уверена, что мне под силу нести бремя королевской власти все эти годы.
– Значит… вот зачем я здесь? Чтобы приподнять перед вами завесу грядущего?
– Да. Я предпочла бы своими глазами увидеть то, что оно таит, даже если это что-то пугающее. Готовьте ваши инструменты, я подожду. Нам никто не помешает.
– Прекрасно.
Шаркая, он направился к небольшому сундучку, который принес с собой. До чего же медлительными стали все его движения! Когда не видишь кого-то долгое время, изменения бросаются в глаза. Он извлек из сундучка зеркало, магический кристалл и диаграммы.
– Мне нужен какой-нибудь стол, – сказал он.
Я приказала слугам принести столик.
Он аккуратно расставил принадлежности своего ремесла, потом наклонился вперед и произнес:
– Если ваше величество готовы, можем начинать.
Готова ли я? Я сцепила руки и сказала:
– Тогда давайте начнем.
Первым делом он тщательнейшим образом сверился с астрологической картой. Потом попросил, чтобы задернули шторы, – так ему лучше были видны отражения в зеркале и в магическом кристалле. Что-то бормоча себе под нос, он склонился над ними и, сощурившись, отодвинул свечу немного подальше. Повисло долгое молчание: он, казалось, прислушивался к голосам и смотрел на незримые сущности. Я затаила дыхание, но нетерпение снедало меня.
Мгновения текли одно за другим, ожидание становилось все более невыносимым – поначалу меня одолевала скука, потом беспокойство, пока я вконец не извелась. Почему он ничего не говорит? Что он видит в своем шаре? Я не осмеливалась заговорить первой и в самом прямом смысле разрушить магию.
Наконец он накрыл магический кристалл черной бархатной тканью, убрал зеркало в расшитый загадочными символами атласный мешочек и грузно опустился на скамью с мягкими подушками, которую я приказала для него принести. Его плечи поникли, словно на них обрушилась невыносимая тяжесть.
– Говорите! Не надо меня щадить! – воскликнула я, нарушив молчание.
Он вскинул на меня глаза – в них была такая мука, что сердце у меня оборвалось.
– Она все-таки настала, – произнес он в конце концов.
– Что? Что наконец настало?
– Последняя битва. Та, что все время была написана вам на роду.
– Последняя битва?
– Наивысшее испытание, – сказал он.
