– Вызовите его сюда, – приказал Бакхерст. – Я знаю, он отказался от участия в процессе, чтобы не свидетельствовать против родного племянника, но теперь ему придется явиться. Только не говорите, зачем мы его вызываем. Пусть ничего не подозревает о вопросе, на который ему предстоит ответить.
Заседание прервали до тех пор, пока в суд не привезли Ноллиса. Он предстал перед Бакхерстом, который подробно описал выдвинутые Эссексом обвинения в адрес Сесила и спросил, слышал ли тот, чтобы секретарь когда-либо высказывал подобные соображения.
Ноллис сделал глубокий вдох и принялся размышлять вслух:
– Да… он говорил об этом. Но… это имело отношение к чему-то иному. К чему-то иному. Что же это было? – Он мотнул головой, как будто хотел встряхнуть мысли в черепной коробке. – Ах да. Это было, когда тот иезуит написал свой трактат «Размышление о порядке престолонаследия». Сесил сказал, что с его стороны бессовестная дерзость утверждать, будто инфанта имеет точно такое же право унаследовать престол, как и все прочие претенденты.
– Именно так и сказал? Что иезуит был не прав, утверждая это?
– Если не ошибаюсь, он назвал это «неслыханной дерзостью».
– Ну вот все и прояснилось, – покачал головой Бакхерст. – Вы пребывали в заблуждении, лорд Эссекс. В заблуждении, которое создали себе добровольно.
В заседании сделали перерыв, и присяжные удалились для вынесения вердикта. Когда же они собрались вновь, то, поднявшись и один за другим прикладывая левую руку к правой стороне груди, произнесли:
– Виновны, милорд, в государственной измене.
Эссекс выслушал вердикт присяжных молча и попросил лишь снисхождения для Саутгемптона. Саутгемптон залился слезами и стал умолять пощадить его.
Бакхерст огласил приговор:
– Вас обоих вернут туда, откуда привели, где вам надлежит оставаться, сколько угодно будет ее величеству. Оттуда вас провезут на телеге через центр города к месту казни, где вас повесят за шею, потом еще заживо снимут, затем животы вам вскроют, вытащат внутренности и сожгут у вас перед глазами, после чего ваши тела будут четвертованы, а с вашими головами и членами поступят на усмотрение ее величества, и да смилостивится Господь над вашими душами.
Эссекс повел вокруг взглядом, по-прежнему стоя с высоко поднятой головой:
– Мне кажется весьма подобающим, что мои бедные члены, которые верно служили ее величеству в разных уголках мира, теперь наконец будут принесены в жертву, а с тем, что от них останется, поступят на усмотрение ее величества.
С этими словами он поклонился, взмахнув плащом.
Суд был ошеломлен его высокомерием и полным отсутствием раскаяния.
Узников вывели из зала, повернув палаческий топор острием в их сторону, и вернули в Тауэр.
Я сидела в кресле с высокой спинкой, прямая, точно византийская икона. День близился к завершению. Я ничего не ела, постясь для того, чтобы острее воспринимать все происходящее в Вестминстерском зале. Его резные деревянные потолки на своем веку видали как торжествующих, так и мучимых, и это только внутри моей семьи. Что они видели сегодня, что слышали?
Стук в дверь: прибыл гонец.
– Их признали виновными, – сказал он.
– Когда? – спросила я, поднявшись.
– Только что. Я прибежал прямиком из зала.
Это было совсем рядом, он не успел даже запыхаться.
– Обоих?
– Да, и Эссекса, и Саутгемптона. Сейчас их везут обратно в Тауэр.
Я подошла к окну и выглянула наружу. На реке было достаточно лодок, чтобы невозможно было определить, в которой из них узники. Я опустила штору.
– Они не должны больше покидать его, – сказала я. – По реке они плывут в последний раз.
Каково ехать куда-то, зная, что этот раз – последний?
– Секретарь Сесил сегодня был в ударе, – сказал гонец. – Он неожиданно появился из-за шторы прямо как в пьесе. Он так хитроумно обратил против Эссекса его же собственные слова, что припер графа к стенке. Стоя напротив этого разъяренного человека, никогда еще Сесил при всем его тщедушном сложении не казался выше. Он предоставит вам протокол всего, что произошло на заседании. Переписчики сейчас скрипят перьями, не поднимая головы. Но все равно на это уйдет несколько часов.
– Вы уже сообщили мне суть, – сказала я. – Все прочее – обрамление.
Ну вот и все. Избавившись от так долго нависавшей угрозы, я ощутила безмерное облегчение, но ни намека на удовлетворение. Точно так же я чувствовала себя, когда Уолсингем недвусмысленно изобличил королеву Шотландскую и судьи вынесли приговор. Мои подозрения подтвердились. Но лучше бы уж оказалось, что они были беспочвенны.
Я собрала вокруг себя фрейлин. Мои верные компаньонки заслуживали без промедления узнать о произошедшем. Затем я в сопровождении Кэтрин удалилась в свою опочивальню, где мы могли поговорить с глазу на глаз.
– И вновь я должна поблагодарить Чарльза за его верную службу государству.
– Шпага Эссекса до сих пор у него, – сказала Кэтрин. – Как прикажете ему с ней поступить?
– Ее следует вернуть семье, – отозвалась я. – Когда со всем этим будет… покончено.
– Как скоро?
– Как только оформят все необходимые документы и все подготовят.
