Вместо этого нам показали двух неприятных персонажей, один из которых обладал самыми гнусными взглядами на жизнь и людей, с какими мне когда-либо доводилось сталкиваться. Каждый раз, когда он выходил на сцену – что случалось слишком часто, – я морщилась. Что же до знаменитых гомеровских героев, они преобразились в неузнаваемо мелких людишек. Гектор преследовал Патрокла ради его богато украшенных доспехов, возжелав завладеть ими. Вместо описанного Гомером поединка между благородным Гектором и воином Ахиллом тот хладнокровно убил безоружного Гектора. Елену выставили пустоголовой распутницей, Крессиду лгуньей, Троила олухом, Аякса громилой. Во всей пьесе не было ни одного персонажа, которого я пригласила бы к себе за стол. А превосходный шекспировский слог разочаровывал не меньше, чем его герои. Заумные параллели, вымученное словоупотребление, ни единой строчки, которая задержалась бы в памяти. Лишь одна реплика, произнесенная Одиссеем, отозвалась во мне до мурашек, намекая на то, что только что произошло. Звучала она так: «…Сила станет всем и в волю перейдет, а после в алчность; и алчность, – рыщущий всемирный волк, поддержанный и силою и волей, – мир, как добычу, поглотив, пожрет и сам себя»[45]. Эссекса как раз и пожрала его собственная волчья алчность. Не о нем ли думал драматург, когда писал эти строки?
Мне хотелось извиниться перед всеми, что вынудила их смотреть эту пьесу. Однако же ее настроение – разочарованное, опустошенное, грустное, – пожалуй, отражало то, что мы все чувствовали. Я пожелала всем доброй ночи, и на этом вечер был завершен. Подходящая кара за ту роль, что я сыграла в падении Эссекса.
Светало. Очень скоро Эссексу предстояло отправиться на эшафот. Я заперлась у себя в опочивальне совсем одна, даже без своих фрейлин. День катился дальше; солнце подобралось к зениту, положив утру конец. Я не могла ни читать, ни даже думать о чем-то. Усевшись перед клавесином, я по памяти начала играть, бездумно, не прикладывая усилий. Нежные, плавные ноты коконом окружили меня, лаская, точно гибкие пальцы. Когда мысли разбегаются и никакие слова не отражают того, что у тебя на душе, музыка может вовремя стать целительным снадобьем.
В дверь негромко постучали. Никто не отважился бы постучать, кроме того, кто принес весть – единственную, – которую я должна была узнать.
– Войдите, – сказала я.
Дверь распахнулась, и вошел Сесил. Он мягко двинулся ко мне, и я прекратила играть.
– Ваше величество, все кончено, – произнес он. – Сегодня утром Эссекс умер.
Я кивнула. У меня не получилось выдавить из себя ни слова. Через миг я снова заиграла. Сесил вышел.
На следующий день я покончила со своим уединением и собралась с духом, чтобы выслушать подробности. Мне необходимо было узнать их, хотя ничего мне сейчас не хотелось меньше. Пусть бы исчез, как дуновение ветерка, с легкостью перелетающего от жизни к смерти, совершив мгновенный переход между двумя мирами.
Рэли, исполнявший роль официального наблюдателя, поведал мне обо всем с глазу на глаз. В восемь утра Эссекса вывели во двор три священника. Он был в черном – атласный дублет и бриджи, бархатный плащ, а также широкополая шляпа и белоснежный плоеный воротник.
– Я встал рядом с плахой, как предписывает моя должность, – сказал Рэли. – Однако кое-кто обвинил меня в том, что я злорадствую над падением моего врага, так что в целях сохранения мира я поднялся в Белую башню, откуда мог все видеть, сам оставаясь незамеченным.
– Ах, Уолтер, – произнесла я. – Как можно было в такой момент думать о мелких распрях?
– Возражал не Эссекс, а другие. Как бы то ни было, он снял шляпу и поклонился, затем произнес прощальную речь. Он признал, что заслуживает смерти. А потом его как прорвало. Вот, погодите. – Он порылся за пазухой плаща и извлек лист бумаги. – Я зачитаю вам его слова. Не хочу ничего выдумывать. Он сказал: «Грехов за мной более, нежели волос на моей голове. Я растратил лучшие годы своей юности на распутство, похоть и всяческую грязь; я был преисполнен гордыни, тщеславия и любви к низменным удовольствиям этого мира. За что я смиренно молю Спасителя моего, Иисуса Христа, стать заступником моим перед вечностью и молить Господа даровать мне прощение, в особенности за последний мой грех, за этот преступный, кровавый чудовищный грех, ибо я увлек за собой многих, кто из любви ко мне пошел за мною, оскорбив тем самым Господа, свою государыню и весь свет. Я молю Господа простить нас и простить меня – самого грешного из всех».
– Он всегда обладал даром слова, – промолвила я. – Да смилуется Господь над его душой.
Вот и последние его слова дышали этим даром; даже на эшафоте он не покинул его.
– Завершил он свою речь, сказав, что прощает своих недругов, и просил Господа хранить вас, – сказал Рэли.
– Что ж, это достойная концовка.
– После этого он снял плащ и воротник. Затем палач встал перед ним на колени и попросил у него прощения, и граф сказал, что прощает и не держит зла. Затем он снял дублет, под которым оказался алый камзол.
