– Подготовят? Палача, место для захоронения? Эшафот на Тауэрском холме уже есть. Его ведь не повезут в Тайберн, я правильно понимаю?
– Нет, и на Тауэрский холм тоже. Его казнят на частной церемонии в стенах Тауэра. Придется построить новый эшафот. Там уже почти пятьдесят лет никого не казнили. Последней была леди Джейн Грей.
– Но почему вы хотите казнить его там?
– Потому что он попросил, чтобы его казнь не была публичной.
– А не потому, что допускать публику на его казнь на Тауэрском холме было бы слишком опасно?
– И то и другое, Кэтрин. Если поднимется шум, это сведет на нет нашу победу.
Суд состоялся в четверг; конец недели Эссекс провел в обществе своего пуританского капеллана Эбди Эштона, которого он потребовал, прежде чем сдаться. Он вновь впал в состояние религиозного исступления, в котором был сосредоточен исключительно на своей душе и никак не думал о своей горюющей семье. Он отказался видеть жену, мать, сестер и друзей. Вместо этого он исповедовался во всех своих грехах Эштону, который затем настоял на том, что при его излияниях должны присутствовать члены Тайного совета. Поэтому в субботу, всего через два дня после суда, совершенно неузнаваемый Эссекс валялся в ногах у адмирала и Сесила и бил себя в грудь, а затем исписал четыре страницы признаниями, измышлениями и обвинениями.
– Что ж, друзья, вы стали свидетелями его срыва, – сказала я, когда мне принесли сделанные его рукой записи, не копии. – Это всегда зрелище не из приятных.
Разобрать его бисерный почерк, который он постарался сделать еще убористей, чтобы уместить на этих страницах как можно больше, было сложно.
Сесил с Чарльзом в напряженных позах стояли передо мной. Исповедь Эссекса начиналась с признания, что он «величайший, гнуснейший и неблагодарнейший предатель, какого когда-либо видел свет». Он, как всегда, преувеличивал. Однако же он назвал имена всех, кто был замешан в его заговоре, включая лорда Маунтджоя и его любовницу, сестру Эссекса, Пенелопу. Она оскорбила его, заявив, что все считают его трусом, утверждал он. «Присмотритесь к ней повнимательнее, ибо она гордячка», – предупреждал он.
– Это у них семейное, – буркнула я.
– В разгар всего этого он неожиданно потребовал привести его слугу Генри Каффа, – сказал Сесил. – А потом бросил тому в лицо обвинение, что он, дескать, во все это его втравил.
– Он не меняется, несмотря на все заявления о том, что стал другим человеком, – покачала я головой. – Он вечно старается обвинить в своих проступках окружающих. У него всегда и во всем виноват кто угодно, но только не он сам.
– У него – да, но не у закона, – отозвался Сесил. – Закон сказал свое слово.
Он помолчал, потом бросил взгляд на Чарльза:
– Но есть еще кое-что…
– Вы должны сказать об этом, – произнес тот.
– Эссекс в нашем присутствии признался в том, что, цитирую, «покуда я жив, королева никогда не будет в безопасности».
– Прямо так и сказал? – уточнила я.
– Да, – подтвердил Чарльз, – этими самыми словами, хотя мне неприятно слышать, как их повторяют.
– Он всего лишь признался в том, что мы и так знаем, – произнесла я куда более легкомысленно, нежели себя чувствовала.
– Что касается Каффа, Мейрика, Блаунта и остальных, – сказал Чарльз, – они предстанут перед судом после того, как мы разберемся с этими двумя.
– А что будет с Саутгемптоном? – спросила Кэтрин. – Вы не сказали, где его… куда его отправят.
– Точно не во дворе Тауэра, – сказала я.
По правде говоря, я об этом даже не задумывалась. Саутгемптон не имел вообще никакого значения.
– Если он должен покинуть этот мир вместе с Эссексом, то вам надо решать, – заметил Сесил.
Его слова вывели меня из себя.
– Не приказывайте правителям! – рявкнула я. – Когда я решу, тогда и решу. Документы уже оформлены?
– К завтрашнему дню они будут готовы и представлены вам на подпись, – пообещал он.
– Завтра воскресенье. Я ни за что не стану подписывать смертный приговор в воскресенье!
– Тогда в понедельник, – сказал Сесил.
– В понедельник так в понедельник. В таком случае казнь можно будет устроить во вторник. Подготовьте все необходимое.
Он ни словом не обмолвился обо мне ни в своем признании, ни в разговорах с советниками и капелланом. На сей раз не было ни прошений, ни залитых слезами писем, ни стихов, ни заверений. Наконец золотой язык и перо графа умолкли.
Я тоже не собиралась ничего ему говорить. Да и что я могла сказать? Если бы я высказала все, что чувствую, на это ушло бы не четыре листа, как у Эссекса, а сотня. «Куда тебя занесло? – хотелось мне спросить. – Что за болезнь тебя поразила, что толкнуло на этот путь? Могла ли я что-то сделать, чтобы этого не допустить? Или, наоборот, сыграла в этом какую-то роль?»
Но эти вопросы были не из тех, какие королева может задать подданному, да у этого подданного никогда и не хватило бы осознанности дать на них честный ответ. Так что молчание с обеих сторон.
