Мне предстояло обратиться к парламентариям и поблагодарить их. Я начала писать благодарственную речь, однако же в процессе написания она изменилась. Я неоднократно выступала перед парламентом, но всякий раз с мыслью о том, что эта речь далеко не последняя. Теперь же такой уверенности у меня не было. Все, что я хотела бы им сказать, все, что им необходимо было знать, нужно было выразить здесь и сейчас, в этой речи. И она была отнюдь не про монополии.
Мне вспомнились мои ранние годы, когда я, юная принцесса, жила за пределами Лондона, вдали от тех мест, где вершились судьбы страны, однако всегда рядом с моим народом. Люди приветствовали меня, когда я, больная и слабая, приехала в Лондон в паланкине. Единственным способом продемонстрировать неодобрение режима было приветствовать престолонаследника или альтернативу, и они это сделали. К тому времени, когда я взошла на престол, я купалась в народной любви, волна которой донесла меня прямо до коронации. Всякий раз, выбираясь за пределы Лондона, подальше от вечно грызущихся министров и придворных, я ощущала эту любовь. Я черпала из нее силы, как растение черпает силы из солнечного света и почвы. Ведь что представляли собой мои ежегодные поездки, если не визиты к моему народу?
Чего я хотела для них? И каким образом могла донести до них то, что чувствовала?
Этому парламенту суждено было стать для меня последним. Я знала это. Просто знала. Даже если я и доживу до следующего, мои слова будут уже не вполне моими.
Разве я больна? Разве я угасаю? Почему тогда я так уверена?
Осенью бывают дни – иногда очень теплые, совсем летние, – когда что-то вдруг неуловимо изменяется. Ветер дует немного с другого направления. Солнечный свет падает чуточку под иным углом. Он льется в окна и освещает какие-то предметы, которые пребывали во мраке месяцами. И даже светит как-то по-иному. Само по себе это явление безобидное, невинное, однако оно предвещает перемены и предупреждает нас, чтобы готовились. Вот и я чувствовала в себе точно такую же перемену. Я должна обратиться к моему народу, пока еще могу сказать то, что хочу, собственными словами. Даже если я проживу еще тридцать лет, это буду уже другая я.
Всю ночь я работала над речью. Я вложила в нее все свои чувства к моему народу, моей стране, моему королевству. Всю себя.
Всего через десять дней после начала прений, в последний день ноября, спикер и приблизительно полторы сотни членов парламента явились в Уайтхолл. Я уже ждала их в зале советов, облаченная в парадный церемониальный наряд. Спикер сэр Эдвард Кок трижды низко поклонился мне, после чего произнес пространную напыщенную речь о моем величии и славе, в которой то и дело упоминал мое священное присутствие, мои священные уши и мою священную державность, так что мне даже несколько неловко было это слушать. Когда он закончил, все опустились на колени, чтобы выслушать мой ответ.
Я устремила на них взгляд. Среди них были люди всех возрастов из всех уголков Англии. Но таков и должен был быть парламент, чтобы отражать весь народ, которым я правила, каждого мужчину и каждую женщину в стране.
Прежде всего я поблагодарила их за то, что пришли, и за их признательность. Затем произнесла:
– Господин спикер, заверяю вас, что нет ни одного государя, кто любил бы своих подданных сильнее и чья любовь могла бы соперничать с нашей. Нет такой драгоценности, какова бы ни была ее цена, которую я предпочла бы этому сокровищу, вашей любви. – Я кивнула. – Ибо я ценю ее выше, чем любые драгоценности и богатства, поскольку мы знаем, как измерить их ценность. Любовь и благодарность же я почитаю неоценимыми, и, хотя Господь вознес меня так высоко, подлинной вершиной моего правления я считаю то, что мне удалось заслужить вашу любовь.
Немногим правителям выпало такое счастье. Я наблюдала за выражением их лиц.
– Прошу вас, встаньте, ибо я сказала еще не все и не хочу причинять вам неудобство.
Они поднялись с колен.
– Господин спикер, вы возносите мне благодарности, однако же, не оповести вы меня, я могла бы совершить ошибку исключительно в силу собственной неосведомленности. Наше королевское достоинство не потерпит такого, чтобы наши пожалования легли тяжким бременем на наших подданных и притеснения процветали под видом наших патентов. И потому, услышав об этом, я не знала покоя, покуда не поправила положение. – Далее я заверила их, что никогда не забывала о необходимости отвечать перед Господом как высшим судией, если я обману доверие моих подданных. – Быть королем и носить корону представляется участью более завидной тем, кто смотрит со стороны, нежели тем, кто ее носит. Что касается меня самой, славное имя государыни или королевская власть никогда не прельщали меня настолько, насколько радовало то, что Господь сделал меня орудием для утверждения Его истины и славы, а также для защиты сего королевства от опасности, бесчестья, тирании и угнетения.
