Мое королевство благоденствовало. Мы росли и процветали под солнцем.
Непогода готова была вот-вот разразиться. Мы увидели впереди спасительные стены Хэрфилда, едва-едва опередив дождь. Наших лошадей проворно увели в конюшни, и сэр Томас со своей новой женой Алисой пригласили нас в дом. Едва успела Алиса сделать реверанс, как хляби небесные разверзлись, и на двор обрушился ливень.
– Даже небеса сдерживают свой гнев ради вас, – заметил сэр Томас.
– Или обрушивают его как по заказу, как было с армадой, – подхватил адмирал Чарльз.
– Это был английский ветер, – согласился Рэли.
Дождь унесло в сторону моря, и на следующий день распогодилось. Сэр Томас запланировал обед на открытом воздухе, так что его поспешно накрыли из опасения, что хорошая погода окажется недолгой. В продолжение деревенской темы столы поставили на соседнем лугу, а слуги, наряженные пастушками и молочницами, разливали местный эль и силлабаб[46] из глиняных кувшинов и разносили миски с поссетом, заварным кремом и сбитыми сливками к свежей клубнике. Затем принесли огромный открытый пирог с грушами, горячий, еще дымящийся, и торопливо разрезали на куски. Для молодежи были запланированы танцы под деревьями, а для людей более знатных – игры. Гвоздем программы стала огромная хрустальная лохань, которую внес слуга, наряженный моряком.
– Чтобы ловить рыбу, нужны спокойные воды, – объявил он. – Их наша милостивая королева нам обеспечила – безопасные, тихие и изобильные.
С этими словами он водрузил лохань на стол и удалился. С бортика свисали десятка два красных ленточек. Дамы одна за другой подходили к столу и за ленточку вытаскивали из лохани призовую «рыбу». К каждому призу прилагалось стихотворение, которое волшебным образом описывало заботы и чаяния его хозяйки.
Юрвен, самая младшая, возбужденно ждала своей очереди тянуть приз, в то время как на женщин постарше и поискушеннее этот фокус действовал уже не так безотказно. Она вытащила усыпанный драгоценными камнями гребень и стихотворение, провозглашавшее, что ей не стоит искать счастья с темноглазым мужчиной.
– Насколько темными, по-вашему, должны быть его глаза, чтобы я не смотрела в его сторону? – спросила она обеспокоенно.
– По крайней мере не светлее угля, – заверила я ее. – Чтобы не различить было зрачка.
Такое толкование позволяло не сбрасывать со счетов большую часть мужчин, которые встретятся ей на жизненном пути.
Кэтрин, Хелена и все остальные вытянули свои призы и послушно их осмотрели. Мне досталась пара нежно-розовых перчаток, которые пришлись точно впору. В приложенном стихотворение говорилось лишь, что я особа благоразумная и имею множество поклонников.
– Целый мир! – воскликнул сэр Томас, заглядывая мне через плечо.
– Поистине, ваше величество стало чем-то вроде восьмого чуда света, – подхватил Рэли. – Куда там пирамидам и висячим садам?!
– Вы хотите сказать, что я такая же древняя, как все эти объекты?
– Нет, что вы столь же величественны! И потом, все они, за исключением пирамид, сгинули. Где живет тот человек, который может прогуляться по висячим садам? Могут ли мореплаватели по-прежнему ориентироваться на свет Александрийского маяка? Нет. Вы же будете жить дольше, чем они.
Разве что в памяти. Когда-то давно я заявила, что единственное мое желание – это «совершить нечто такое, благодаря чему слава моя не только разойдется далеко за пределы нашей страны при жизни, но и переживет меня в веках». Это было одно из тех мимоходом оброненных высказываний, которые, как я поняла со временем, оказались пророческими.
– Если эти льстивые славословия продолжатся, я сейчас же подавлюсь сбитыми сливками, – сказала я.
– У меня есть еще один подарок для вашего величества, – донесся голос (я обернулась и увидела, что позади моего кресла стоит Джон Донн). – Он именно об этом.
Он украдкой оглянулся и вытащил из-за пазухи дублета лист бумаги.
– Благодарю вас, Джон.
Сэр Томас просверлил его взглядом, и, прежде чем я успела развернуть листок, Джон поспешил скрыться.
Озаглавлено стихотворение было «Осенняя элегия», а начиналось оно словами:
Я вскинула голову. Он осмелился сказать это вслух – сказать правду, которую все остальные старательно отрицали. Но фраза «представший предо мною лик осенний»… Какой же гармонии она была исполнена. И впрямь, что в этом такого ужасного? Разве мы не празднуем наступление осени? Мой взгляд скользнул по листку вниз. «Где нет ночной жары, дневного хлада – одна в тиши вечерняя отрада… Мы полстолетья добываем старость – так как же не ценить ее, – и с ней перед концом златой остаток дней! Но не о зимних лицах речь – с них кожа свисает, с тощею мошною схожа…» Он назвал меня не зимним ликом, а осенним. Он различал их – одно желанное, другое достойное жалости.
– Не читайте ничего, что он пишет. – Сэр Томас осторожно потянул за край листа. – Он проявил себя человеком, не заслуживающим доверия. Я намерен немедля его уволить.
– Но почему, Томас? Чем он вам не угодил?
